Бог непокорных (СИ) - Страница 45

выделять отдельные потоки на иные цели, помимо основной.

Лицемер, способный одновременно присутствовать во множестве мест… мне эта мысль не

понравилась. У меня были кое-какие соображения относительно будущей судьбы Лицемера —

соображения, которые я давным-давно спрятал от себя самого, а затем вернул, забрав ту часть

личности, что поместил в замок Гхадаби — и этим планам непривязанность Отца Лжи к

отдельному воплощению могла помешать, или, как минимум, существенно бы усложнила. Был

еще один момент, на который стоило обратить внимание: Кукловоду было известно, сколько

Безликих погибло, хотя я не рассказывал об этом никому, и те члены Орденов, что носили змеек

также, в своем большинстве, помалкивали. Кукловод прощупывал почву, постоянно искал

способы повернуть ситуацию под таким углом, при котором расхождения между моим взглядом

на вещи и лицемеровым были бы максимальными; он следил за мной и не скрывал этого. Вот

только — каким образом? Сколько у него кукол в армии Орденов и энтикейцев? Или дело вовсе не

в прямых марионетках Кукловода, а в том, что каждый человек — кроме тел-ан-алатритов — вел

жизнь, малоосознанную и во многом обусловленную внешними влияниями, и Кукловод мог

пользоваться таким человеком — любым человеком — как своим агентом? Нет, нет, я

преувеличиваю силу повелителя марионеток. Вряд ли он мог бы достичь подобного, пусть и

потратил множество лет на упрочнение своей власти над миром людей… Но тогда как он меня

выследил?

Все процедуры были завершены спустя час. К этому моменту алтаря и лежащего на нем

тела уже не было видно — там кружился столп силы серебристо-серого цвета. Вокруг него

собирались клочья дыма, тянулись и заворачивались вокруг него, словно нити, накручиваемые на

веретено; столп поднимался ввысь, стягивал облака, испускал молнии… энергия нагнеталась,

столб набухал силой, молнии сверкали все чаще.

Преодолев сопротивление собирающейся силы, мы приблизились к алтарю и протянули

друг другу руки — жест, симвлизирующий соединение нашей воли и власти в едином действии.

Кроваво-красный Камень Воли поднялся в воздух и поплыл по нему, а затем вошел в основание

горла Мириса Элавера и как будто бы бесследно растворился в нем. Тело Мириса выгнулось

дугой. Пока мы произносили последнее, заклятье, свящующее столб столб силы, собранные мной

ингридиенты и четыре нижних души Мириса, пыточных дел мастер уже начал меняться.

— Восстань, брат. — Произнес Князь Лжи, и я вторил ему, а затем те же слова повторил

Кукловод.

Алтарь и лежащее на нем тело человека пропали, став черным ядром зарождающейся

силы. Мы отступили назад, дабы не мешать брату возрождению брата. Столб силы стал ураганом, который рвал небо и заставлял каменистые пустоши содрогаться. Черное ядро расширялось и

испускало пульсирующие волны мощи; поблизости не было демонов, но зрение Князя позволяло

мне видеть, как за сотни и тысячи лиг отсюда эти волны заставляют обитателей Бенхали сходить с

ума, кричать, истошно реветь, взмывать в воздух в экстатическом танце. Их настоящий господин

возвращался к жизни, и силы иных богов, временно подчинившие себе их природу, отступали.

Палач переиначивал этот мир, вбирал его в себя — и я видел, что схожие процессы происходят и с

иными Сферами, на самых разных кругах Преисподней. Это значило, что ингридиенты я подобрал

верно, и связь бога с его бисуритами восстановлена.

Меж тем, зерно силы раскрылось; воронка урагана стала множеством необузданных,

разнонаправленных ветров: они расходились, переплетались, сталкивались — все одновременно, в

воздухе творился совершеннейший хаос. Над алтарем чернела высокая фигура с косой, закутанная

в лохмотья, поверх которых развивался драный плащ. Мой брат не повелевал мертвыми, как Князь

Апхадазар, и не являлся воплощением сил конечного уничтожения и небытия, как Солнечный

Убийца, однако этот его облик не случайно был связан со смертью, ведь смерть — это палач для

всего живого. Холод и угасание, неумолимая поступь судьбы, безжалостный и бездушный закон, давлеющий над всем, что есть — вот какие образы и мысли будил царственный образ моего

воскресшего брата.

Он разлядывал нас одно лишь мгновение, но это мгновение длилось и длилось, словно

собиралось стать вечностью; время застыло. А затем, когда все же наступил следующий миг,

Палач протянул в мою сторону свою худую костлявую руку и голосом всех высохших морей и

всех погасших звезд, шорохом старых костей, перебираемых ветром, лязгом ножа гильотины,

хлестким взвыванием кнута, бичующего жертву, произнес единственное слово:

— Предатель.

Ничего другого от него ожидать, в общем-то, и не следовало; вопрос был лишь в том,

снизойдет ли он до разговора или сразу бросится в бой; то, что вслед за «предателем» не

последовало немедленной смертоубийственной атаки на всех планах бытия, где мы с ним могли

взаимодействовать, можно было счесть хорошим знаком, и поэтому я ответил почти

доброжелательно:

— За один проступок наказывают единожды, а не дважды. За то, что я сделал, я сполна

заплатил.

— Ты еще и не начинал расплачиваться… — Сипение вырвалось из челюстей скелета. Он

сделал шаг ко мне, но шаг к нему навстречу сделал также и Лицемер, и Палач остановился.

— Пусть его судьбу решает Властелин — когда он вернется. — Промолвил Лицемер. —

Наш брат полезен нам  сейчас, и это главное. Он помог вернуться из небытия мне, и помог тебе.

— Властелин?.. — Палач, казалось, не слышал последних слов Отца Лжи — его внимание

полностью захватила первая сказанная Лицемером фраза. — Разве есть способ его вернуть?

— Когда Солнечный Убийца разрушит мир, все старые правила будут отменены, и

барьеры, отделяющие Сальбраву от внешней пустоты, падут. — Объяснил Лицемер. — Тогда

первоисточник нашей силы перестанет быть отделен от нас, он вернется в этот мир и переделает

его по-своему. Как и прежде, наша цель — месть, но если мы осуществим ее, то за концом всего

последует новое начало. Я в это верю.

Палач долго молчал, обдумывая сказанное.

— Хорошо. — Произнес он наконец. — Пусть так. Уверен, Властелин отдаст предателя в

мои руки. Мы еще вернемся к этому разговору, мой милый братик. — На последних словах он

посмотрел на меня в упор, нежно и одновременно алчно.

— В любое время, — процедил я, гадая, сумею ли в случае конфликта отравить разум

Палача таким образом, чтобы вся его неимоверная сила оказалась направлена на саму себя.

Шансов на это было немного, но если подобное произойдет — в чем обвинит себя бог, покровительствующий всем обвинителям и мастерам заплечных дел, и как он себя накажет?

— Не сейчас. — Пообещал Палач. — Потом.

Я сдержал желание сообщить моему мстительному брату, что «потом» для кое-кого может

и не наступить, и промолчал. Свару пора было заканчивать, мы не для этого возвращали к жизни

пятого Последовавшего.

Лицемер принялся вводить в курс дела воскрешенного и объяснять ему наши ближайшие

планы, а я не мог отделаться от мысли, что воскрешение Палача создало для меня проблему — и

было бесспорно, что рано или поздно эту проблему придется решать. Вот только я еще не знал, как это сделать.

***

В четвертом круге Преисподней, в мире, называемом Раксшаладас, в Голодном Лесу, где

хищные деревья охотились на мелких демонов, на границе между владениями царя раксшасов и

каменистой страной пылающих акхабари, на склоне холма, поросшего серебристо-серой и

желтовато-зеленой, с черными пятнами, травой, встретились трое. Первая прибыла с юго-запада

— скользнула отблеском тьмы сквозь Голодный Лес, раскручивая вуали, подобная

расплывающемуся чернильному пятну поднялась на склон холма и опустилась на землю,