Бог непокорных (СИ) - Страница 44

воплощался в этом месте — однако ни один из них не достигал цели, Эггро как будто перестал

видеть меня. Его фигуру окружило кровавое марево, глаза пылали красным светом. Бездна

содрогалась от его танца, души сгорали тысячами от выплесков силы, выбрасываемых Кровавым

Князем. Смертный или демон, ангел или младший бог, увидев сейчас Кровавого Князя, оцепенели

3

 буквально: «Слово тьмы, не имеющее конца»  (мидлейский)

бы от ужаса перед его мощью — я же смотрел изумленно, совершенно неожиданно для себя

осознав, что вся эта мощь не стоит ничего. Я ослепил Эггро, свел его с ума единственным ударом

Тцуанкейо Тхагкуво, заставил захлебываться собственной яростью и тратить силы впустую. В

этом было что-то неправильное, что-то такое, чего я никак не ожидал и не мог предусмотреть, но

все же сейчас эта неправильность послужила мне на пользу, и стоило воспользовать ситуацией и, наконец, уйти. Позже я обязательно вернусь к этому событию в своих мыслях и постараюсь

понять, что же произошло и почему великолепный боец, силу которого я хорошо помнил по

временам, предшествовавшим падению Горгелойга, оказался вдруг столь слаб, что не выдержал и

одного моего удара? Я никогда не был великим воителем вроде Палача или Безумца, мои сильные

стороны — интриги, предательство, коварство и колдовство — приносили хорошие плоды в

долгосрочной перспективе, но я никогда не переоценивал своих способностей в прямом

столкновении. Я мог доставить массу неприятностей в том случае, если подготовился и

спланировал все заранее, учел время, место, оружие, слабые и сильные стороны противника — но

сейчас я был совершенно не готов к столкновению с Эггро или с любым другим Темным Князем, даже соответствующий боевой атрибут пришлось формировать буквально на ходу — и я все же

победил. Эггро жив, но это легко исправить — я мог добить его или даже попробовать, используя

яд в его царственном облике как ключ, распространиться в Кровавом Князе далее, проникнуть в

его внутренние миры и бисуриты, отравить и извратить питающие его Источники, уничтожить или

свести с ума иные его облики. Я ничего из этого не сделал, потому что все это требовало времени

и сил, а главное — было совершенно бесцельно: перед Последовавшими в целом и передо мной в

частности стояли сейчас совсем другие задачи, которые требовали незамедлительного решения, а

убийство Эггро привлекло бы к этому конфликту слишком много ненужного внимания. Нет-нет,

неожиданная слабость одного из возлежащих на Дне — это секрет, который не следует раскрывать

прежде времени. У случившегося есть какая-то причина, и я должен понять — какая, чтобы иметь

возможность использовать это знание себе на пользу. И менее всего о случившемся следует знать

моим любимым братьям.

Глава 12

Палач был воскрешен в мире, называемом Бенхали, расположенном в третьем круге

Преисподней — в той его части, где подвергались пыткам невольные или раскаявшиеся

детоубийцы, а также женщины, вытравившие плод из своего чрева. Здесь было много дыма; в

больших ямах горели огни и были видны движения множества тел: демоны измывались над

своими жертвами всевозможными способами. Вспомнилась история, которую я читал на земле,

когда еще был человеком: к святому Цильбасу приставили демона для того, чтобы смущать умы

тех, кто приходил к Цильбасу за советом — и, таким образом, ввести в уныние святого. Один

человек спросил Цильбаса: «верно ли, что всякая женщина, убившая свое дитя или вытравившая

плод, попадает в Бенхали?», на что старец ответил «именно так, если только не падет еще ниже».

Но демон не остался безмолвен: он сказал «всякая, что ощущает вину». В конце книги Цильбас, конечно же, посрамил всех искушавших его демонов — как и должно было произойти по закону

жанра; я отложил книгу в сторону и забыл про нее, ведь подобных нравоучительных бредней из-

под пера гешских святош всегда выходило немало — но сейчас, оказавшись в Бенхали и

неожиданно вспомнив эту историю, я оценил ее иначе. Ответы демона были верны; Цильбас же, исходивший из самых возвышенных представлений о мироздании, ошибался. Человек живет

одновременно во множестве миров, хотя и не осознает этого; однако в силу обстоятельств или

собственных поступков он может быть сдвинут как в те прекрасные сферы, где слышна райская

музыка и во всем разлита чарующая благодать, так и туда, где нет ничего, кроме боли, злобы, безграничного отчаянья и ощущения невозвратимой потери. Человек может быть связан с Адом

стальными путами еще при жизни; может быть погружен в Преисподнюю в то время, когда его

тело еще ходит по земле — губы могут улыбаться, руки — ласкать супруга, волосы могут быть

украшены цветами или драгоценностями, тело облачено в лучшие из одежд, кожа нарумянена — и

только лишь глаза не обманут. Чувство вины — широчайшая дорога, по которой многие

спускаются в Преисподнюю: это безграничная сила Палача, отнятая у него и поставленная

служить интересам как обитателей Дна, так и Князей Света. Но когда он воспрянет из мертвых, все переменится: не его сила будет служить им, а они ощутят себя связанными и оскверненными

его силой… Впрочем, ощутят ли? Столкновение в Бездне показало, что мир за прошедшие

тысячелетия изменился гораздо сильнее, чем я подозревал. Князья Дна ослабли; возможно, утратили немалую контроля над собственными силам и Князья Света.

Мы нашли пустынный участок земли в Бенхали — камни и руины, окаменевшие кости и

вездесущий дым. Когда-то здесь располагался храмовый комплекс, посвященный Палачу, тут ему

приносились жертвы и иногда он являл себя здесь своим верным служителям. Все давно

разрушено, не сохранилось даже стен; но само место сохранило свою значимость. Нас было трое

— я в облике халнея, живой тени; Лицемер в личине короля Энкледа; и Кукловод, представленный

механической марионеткой ростом с человека. За Лицемером, погруженный в сон, летел

воздушный пузырь, в котором спал Мирис Элавер — жалкое и низменное существо, хранящее в

глубине своей души потаенное зерно величия. Для церемонии и тонкой работы, которая позволит

связать душу Мириса с бисуритами Палача, братья мне не были нужны, но я сомневался, что

смогу найти общий язык с Палачом, когда он воспрянет. Пусть с ним разговаривает Лицемер:

менее всего я хочу оправдываться или в чем-либо убеждать Палача. Зачем мой брат пригласил

Кукловода, я не вполне понимал: наиболее вероятной выглядела версия, в которой это был жест, призванный продемонстрировать наше доверие — однако, у Князя Лжи могли быть и другие

расчеты.

Я положил тело Мириса там, где некогда находился алтарь; расставил вокруг добытые

ингридиенты и занялся тонкой работой.

— Я сделал куклу, как ты просил, — сообщил Кукловод. — Она заменит твоего короля на

Эн-Тике.

— Хорошо. — Отозвался Лицемер. — Остров отнимает слишком много времени, а оно

сейчас бесценно.

— Ты еще не вернул способность быть в нескольких местах одновременно, действуя через

аватары?

— Нет. — Пауза. — Эту часть моей силы захватила Школа. Мне нужна одна из Безликих

настоятельниц — если выпью ее, то смогу восстановиться.

— Почему бы нашему дорогому брату не поднести настоятельницу тебе на блюдечке? —

Вкратчиво спросил Кукловод. — Его змейки убили уже полдюжины Безликих… в той мере,

конечно, в какой бессмертных вообще можно убить.

Снова молчание. Тяжелое и гнетущее.

— Не знаю. — Произнес Лицемер. Я знал, что говоря это, он смотрит мне в спину

холодным пристальным взглядом, но сделал вид, что не чувствую взгляда, не понимаю намека и

вообще слишком занят работой, чтобы отвлекаться на что-либо еще. В какой-то мере последнее

было верным, однако соборное множество сознаний, составляющих личность бога, позволяло мне