Бог непокорных (СИ) - Страница 43

поверхности шара — и вышел во множестве точек исполинского джигхортова тела. Крабовидный

бог умирал, и нужно было успеть собрать его жизненную силу вместе с растворенной в ней

частицей силы Палача.

Я выделил несколько ядов, которые затем смешал в необходимой последовательности и

строгих пропорциях; полученную смесь я разнес по жизненным узлам и каналам Джигхорта. Он, тем временем, продолжал умирать, постепенно рассеиваясь в пустоте — уже почти недвижный и

почти безмолвный. Агония стихала, переходя в оцепенение. Пришлось добавить в вены

Джигхорта яд, который немного взбордрил его и не дал умереть так быстро.

Закончив сбор, я сжал полученную силу в кристалл, в центре которого то расплывалась, то

вновь сгущалось красновато-серое пятно — капля крови Палача, восстановленная трудами

лучшего алхимика Сальбравы в своем изначальном виде. Убирая кристалл в один из своих

внутренних миров, я принял форму, к которой обращался после воскрешения наиболее часто:

форму получеловека-полутеневого демона.В некотором роде, она стала моим основным, или, как

их еще называют — царственным облазом — символически отображая в себе те изменения,

которые я претерпел в ходе возвращения к жизни. Уже в ходе превращения накатило ощущение

присутствия, когда же превращение было завершено — то это присутствие сделалось совершенно

ясным и отчетливым. Во мгле Бездны Осужденных предо мной возник царственный образ Эггро:

мускулистый двенадцатирукий демон, залитый кровью, танцевал на груде трупов. Его бычья

голова была синего цвета, а в каждой из рук он сжимал какое-нибудь оружие — или чью-нибудь

голову. Головы он, впрочем, тоже умел использовать в качестве оружия. Хайджи, в образе голой

седой старухи, ползала на четвереньках рядом с телами, глядя на меня безумными

вытаращенными глазами и позвякивая цепью, крепившейся к ошейнику, застегнутому на ее шее.

— Господин желает знать, что тебе здесь нужно! — Проверещала Хайджи.

То, что Эггро не заговорил сам, было плохим признаком — он становился молчалив, когда

готовился к битве. Менее всего сейчас мне хотелось начинать свару с одним из Темных Князей: я

восстановил свою силу еще далеко не полностью, в то время как возлегшие на Дне, избежав

смерти ценой сделки с Солнцем, сохранили свое могущество и за прошедшие века, несомненно, еще более приумножили его, стягивая к себе энергию злобы, алчности, похоти, гнева и ненависти

— начиная от мира людей, продолжая верхними и средними мирами демонов и заканчивая

мирами высших демонических элит, где зло было настолько изощрено и разнообразно, принимало

такие тонкие и необычные формы, что описать подобное ни на одном из человеческих языков

было бы попросту невозможно. Во всем этом имели свою долю Князья Тьмы, и оставалось лишь

гадать, как они воспримут возвращение своих бывших братьев. Наверняка они желали узнать —

не захотим ли мы присоединиться к ним? Или же опять начнем войну на уничтожение? В случае

нашего присоединения им бы пришлось делиться зонами влияния, однако при этом возрос бы

общий «вес» Преисподней, что косвенным образом усилило бы и их тоже. В случае новой войны с

Небесами им достаточно было бы просто остаться в стороне и подождать, пока мир людей не

погрузится в хаос, а ближайшие к нему Сферы не начнут сгорать и распадаться на части — в этом

случае возлежащие на Дне ничего бы не потеряли, но неизбежно получили бы свой кусок пирога

от боли и разрушений, чинимых наверху. В силу упомянутых причин можно было надеяться на

более дипломатичное отношение — однако, Эггро никогда не был склонен к дипломатии…

Впрочем, он все-таки не напал сразу, а принудил говорить вместо себя божество из своей свиты.

Может быть, все-таки есть шанс решить все полюбовно?

— Личные счеты. — Солгал я, вознеся короткую мысленную молитву Лицемеру: пусть

Отец Лжи сделает эту ложь убедительной.

Последовала пауза — вероятно, Эггро и Хайджи соображали, какие счеты могут быть у

меня к Джигхорту.

— Я ухожу, — добавил я, открывая путь наверх, поскольку не желал дожидаться, пока они

придут к каким-либо определенным выводам.

— Отравитель. — Позвала Хайджи.

Я повернулся и холодно посмотрел на богиню рабов. Она открыла рот гораздо шире, чем

это сумел бы сделать человек на ее месте, показывая немногочисленные тонкие кривые желтые

зубы, между которыми багровели воспаленные десны.

— Не приходи сюда больше.

Разумнее было бы согласиться и уйти, или хотя бы просто промолчать, но… но если бы мы

все поступали разумно, вселенная представляла бы собой невыразимо скучное место, не правда

ли?

— Не тебе, ничтожество, указывать мне, где находиться, — процедил я. Сожаление об

упущенной возможности и понимание того, что иначе поступить я не мог смешались в одну

горючую смесь ярости и злобы. Гордость не позволяла отступить, но было и кое-что еще — было

понимание того, что, поступившись гордостью, я утратил бы часть своей силы — частицу тех

возможностей, которые еще не успел восстановить и которые восстановить никогда бы уже не

смог, если бы изменил себе. Не для того я подносил Горгелойгу отраву вместо анкавалэна, а затем

бился с Солнечными в безнадежной Войне Остывших Светил, чтобы теперь унижаться перед кем

попало.

После моих слов прошел долгий, мучительный миг, а затем Эггро ударил, выбросив

вперед руку с зажатым в ней коротким мечом — ибо Хайджи говорила со мной по его воле и

поручению, и мой плевок в рабыню в какой-то мере задевал и его. Оружие в этой руке Эггро

символизировало все убийства, совершаемые на войне — для каждого точного, смертельного или

калечащего удара этот клинок служил архетипом. Я смог минимизировать вред, сделавшись

призраком ядовитого дыма, но даже в этой форме, не сморя на задействованные мною атрибуты, которые должны были обеспечить мне идеальную защиту (ибо как можно поразить дым или убить

отраву?), Эггро сумел задеть меня, и я ощутил боль. Боль и ярость смешались и обрели форму

острой и длинной иглы, которой можно было пользоваться как копьем, а можно было и метать, как дротик. Я назвал ее Тцуанкейо Тхагкуво3,  Бесконечное Проклятье, и поразил ею Эггро, насытив перед ударом ядом настолько, насколько мог за краткий миг между оформлением нового

атрибута и введением его в действие. Одна из нижних рук Эггро, вооруженная серпом, двинулась

в мою сторону — в ответ я принял более плотную форму и вызвал в левой руке меч, готовясь

блокировать атаку Кровавого Князя. По правой части тела расходились волны боли, и я не был

уверен, что удержу меч, взяв его в другую руку — а между тем, удар серпа Эггро следовало

отразить обязательно, ибо из всех оружий Кровавого оно, пожалуй, было наихудшим — все

незаживающие раны, упущенные возможности, отрубленные конечности и бесповоротные

решения воплощались в этом серпе. Я неизбежно что-то утрачу, если серп коснется меня — и

восстановить утраченное потом будет уже невозможно. Я начал поднимать меч, но в этот момент

в мою руку вцепилась Хайджи, повиснув на ней словно собака, и я потратил два драгоценных

мгновения на то, чтобы влить ей в глотку щедрую порцию яда и освободиться. Хайджи упала

вниз, в Бездну, корчась в муках, раздирая собственное горло кривыми ногтями; ее лицо почернело, а глаза вылезли из орбит. Защититься от Эггро я уже не успевал, но удара так и не последовало —

подняв взгляд, я увидел, что танец Кровавого Князя изменился. Теперь это была бешенная,

безумная пляска, конечности Эггро бездумно месили пространство перед собой; сила двенадцати

предметов убийства, которые он держал в своих руках, выплескивалась в никуда. Любой из этих

всплесков мог бы нанести мне существенный урон, а то и вовсе уничтожить облик, в котором я