Бог непокорных (СИ) - Страница 20

Лицемер использовал его сейчас, то всем трем высшим стражам ему следовало бы говорить одно и

то же. Но Последовавший сомневался, что такой лжи будет достаточно, чтобы обмануть Ладхара, хранящего под видом одного из своих глаз всевидящее око самого Альгунта, бога неба: страж

Эмпирея распознает любую иллюзию, обратит внимание на мельчашие несоответствия в истории

путника и тем, что он говорит о себе – и поэтому, как справедливо рассудил Владыка Лжи, силу

следует направлять не на внешнюю убедительную демонстрацию, а на то, как собеседник поймет

увиденное – ибо в понимании и оценке заключен корень и исток всякой лжи.

Ладхар не видел того, что произошло в храме, куда Лицемер, под видом набожной девицы,

заманил одного из ангелов, ибо Князь Лжи на время сокрыл это место своей силой; однако, он

слышал неправду, произнесенную ангелом сначала на седьмом небе, а затем на восьмом. Ему

следовало поднять тревогу немедленно, но уже и тогда само его восприятие сделало его открытым

для силы Лицемера: вместе с виденьем в Ладхара проникла первая частица лжи, повлиявшая на

его понимание. Поэтому Ладхар продолжал наблюдать; когда Лицемер под видом ангела поднялся

на восьмое небо, в Ладхара вошла вторая частица лжи; и вот сейчас – третья. Лицемер мог бы

украсть его облик, но не стал этого делать, понимая, что дары Князей Света соединяют Ладхара с

ними: если он покусится на стража, то подмену быстро обнаружат – и даже в случае, если этого не

произойдет, Князю Лжи для того, чтобы не выдать себя, придется во всем исполнять роль

небесного стража, не имея возможности отлучиться, а это в планы Лицемера никоим образом не

входило. Небеса были великолепно защищены – но только не от него: единственный из Князей

Тьмы, он всегда легко восходил сюда и притворялся одним из созданий света; некогда он

настолько возгордился этим, что потерял осторожность и был обнаружен. То, что последовало за

обнаружением, он до сих пор вспоминал с внутренним содроганием, болью и ненавистью:

пленение и падение сквозь все небеса в глубины Преисподней, неописуемое страдание, утрата

значительной части силы, неподвижная каменная маска, навсегда сделавшаяся его новым лицом.

Он не хотел повторить ошибку и потому подавил свою алчность: на этот раз хватит и того, если он

просто проникнет в Эмпирей и выяснит то, ради чего пришел; Ладхар останется нетронутым –

если, конечно, не считать крошечного искажения в устанавливаемых его разумом

умозаключениях: дважды став свидетелем лжи ангела, Ладхар не должен был поверить в третью

ложь – но искажение состояло в том, что он поверил.

Лицемер проник в Эмпирей – неописуемый, сияющий мир, состоящий из тончайших

разновидностей огня. Пламя складывалось в образы вещей, что соответствовали восприятию тех, кто вступал на девятое небо: другими словами, смертный увидел бы дворцы и сады, состоящие из

разных видов огня; даже вода в источниках здесь была прохладным, освежающим пламенем.

Лицемер глазами ангела видел потоки света и сопряжения смыслов, каждый из которых был

представлен в своем высшем, преображенном виде: если в более низких мирах идею можно было

бы сравнить с холодным углем, то здесь этот «уголь» пылал: все, что есть, во всех мирах, от их

начала и до конца, здесь обретало смысл; истинное предназначение каждого существа, каждой

вещи, мысли, каждого чувства и движения души – все здесь становилось очевидным и явным,

таким, каким должно было быть. Так видел Эмпирей ангел – каким же видели его Князья Света, не

знал никто, кроме них самих.

Лицемер двигался среди потоков света, складывавшихся в удивительной красоты

архитектуру. Он опасался приближаться к крупным скоплениям силы, понимая, что может

столкнуться с кем-нибудь из Солнечных Князей – и хотя собственной их силы он не боялся, но в

каждом из них таился отблеск Изначального, и Солнце могло разгадать обман Темного Князя. Он

рисковал, но все же взойти сюда, на девятое небо, было необходимо: он и так слишком долго

откладывал это путешествие: уже начинала разгораться война Изгнанных Орденов с

Ильсильваром, а он так и не выяснил того главного, без чего вся эта война, возможно, вовсе не

имела никакого смысла.

Он встретил великолепное светоносное существо, напоминавшее ангела, однако

происходившее из рода людей: когда-то на земле оно было великим святым, а после смерти было

забрано на небо, преобразилось и обрело новую жизнь. Смертные знали об этом роде духов и

называли их  тхагол, не зная, что это слово является искаженной формой мидлейского «тхаг-йол1»,

и обозначает, в самом точном переводе, обыкновенного кастрата. С точки зрения Лицемера,

данное обозначение подходило этим сияющим бесполым существам как нельзя более точно:

наделенные великой силой и праведностью, осиянные славой Князей, прекрасные как боги – но

лишенные при этом всего, что делает человека человеком, не имеющие ни страстей, ни сомнений, не способные даже уже и помыслить что-либо, противоречащее законам и правилам,

установленным всеблагим Солнцем – Темному Князю тхаголы казались скорее обрубками людей,

чем полноценными, самостоятельными существами: ведь свобода их воли, хотя, быть может, и

сохранялась номинально, но целиком сводилась к выбору между хорошим и хорошим. Они не

могли выбрать зло, потому что не имели в своей природе ни единой его частицы – также, как рыба

не способна выпрыгнуть из своего озера и отправиться путешествовать по горам и пустыням: ни

природа рыб, ни природа тхаголов не предполагала каких бы то ни было способов переменить ее

основные свойства; лишенные неверной и слабой человечности со всеми ее пороками и

противоречиями, великие праведники Эмпирея также оказались лишены и анкавалэна.

Лицемер расспросил тхагола и узнал, где расположены дворцы Князей, их центральные и

переферийные храмы, являвшиеся одновременно их дворцами и обиталищами. Со времени его

прежних визитов девятое небо почти не изменилось, но Лицемеру требовалось узнать

расположение дворцов, которых тут не могло быть прежде; заодно он выяснил и распорядок

церемоний, проводимых в этих храмах-дворцах. Он не хотел приближаться к центральным

святилищам, но, на его счастье, бог, которому Князь Лжи собирался нанести визит, сегодня

отдыхал в одной из своих отдаленных резиденций, символизирующей неявные формы смирения и

кротости; там он давал наставления и принимал подношения.

Лицемер поблагодарил тхагола и отправился в путь. Хотя нужный ему дворец и находился

весьма далеко от центральной части Эмпирея, и, в переложении на земные расстояния, длина пути

составила бы тысячи миль – быстрые крылья ангела преодолели это расстояние чрезвычайно

быстро, и если бы Лицемер не осторожничал и не опасался привлечь к себе внимание, своей цели

он бы достиг еще быстрее.

Аккуратные рощи из мягкого, теплого, неяркого пламени окружали дворец Шелгефарна;

их стволы состояли из сгущеного света, а вода, орошавшая их корни, представляла собой

особенную форму прохладного огня. Как бывало и прежде, Лицемер вновь задумался о том, в

какой мере силы Изначальных оказали влияние друг на друга: даже здесь, в самом Эмпирее,

можно было найти следы этого взаимного влияния – также, как в Сопряжении и на Дне. Прежде

творения Сальбравы Солнце было только лишь огнем и светом: ни тени, ни прохлады в его ореоле

невозможно было даже и представить. Горгелойг был разрушением и тьмой; Луна – формой и

1

 буквально: «не имеющий семени»  (мидлейский)

сном. Силы Изначальных соединились, породив нечто такое, что ни один из них не смог бы

сотворить самостоятельно; и из этого порождения они взяли себе то, что вложили в него другие –