Бизнес - Страница 12

Но Иероним отошел в мир иной, так и не успев обжить замок. Его сын Бардольф, известный своей страстью к азартным играм и аэронавтике, напропалую транжирил фамильное состояние; в одном из парадных залов он устроил казино, а отражающее озеро, как по заказу вытянутое с востока на запад, по направлению преобладавших в этой местности западных ветров, превратил в посадочный водоем для своего гидроплана; кроме того, на краю скалы, неподалеку от берегового склона, была установлена первая в мире наземная катапульта с паровым двигателем для запуска летательного аппарата. Эта конструкция, окутанная клубами пара, и виднелась с балкона моей комнаты. По распоряжению дяди Фредди ее только что отреставрировали и привели в рабочее состояние.

Однако Бардольф не пожелал ограничиваться дневными полетами и надумал использовать каменноугольный газ, проложив под самой поверхностью озера целую милю труб с метановыми горелками, призванными обеспечивать сигнальные огни для ночной посадки. Осенью 1913 года, при первом же заходе на такую посадку, он и разбился; не иначе как шлейф горящего газа, отнесенный ветром в сторону, воспламенил охапки сухих листьев, отчего авиатор врезался в заросли деревьев и снес крышу декоративной беседки. Его гроб, изготовленный в форме стола для игры в рулетку, поместили в саркофаг-гидроплан на склоне холма, с видом на озеро и замок.

В Первую мировую замок использовался как реабилитационный госпиталь, после чего здание вместе с парком пришло в упадок; семейство Коули едва справлялось с непомерными расходами на его содержание и ремонт. В годы Второй мировой войны здесь разместилась армейская тренировочная база, а в 1949 году министерство обороны продало замок нашей компании. Мы тоже использовали его как тренировочную базу. Затем, в конце пятидесятых, поместье приобрел в собственность дядя Фредди, который поселился здесь в начале следующего десятилетия и завершил ремонт, начатый в свое время «Бизнесом». В частности, он привел в порядок паровую катапульту и подводную осветительную систему, в которую теперь подавался газ, добываемый в Северном море.

Я вернулась в комнату и закрыла балконную дверь. Слуги повесили мой чехол с костюмами в один из двух необъятных платяных шкафов, а остальной багаж взгромоздили на кровать. Оглядевшись, я не обнаружила телевизора: дядя Фредди считал, что и так пошел на лишнюю уступку современным технологиям, оборудовав специальную комнату для просмотра телепередач. В Блискрэге широко использовались переговорные трубки, проводная связь с обслуживающим персоналом, пневмопочта, домашний телеграф и хитрая система внутренней коммуникации с использованием полевых телефонов; но телевизоры, стоявшие главным образом в помещениях для прислуги, можно было пересчитать по пальцам. Что до меня, я непременно должна получать ежедневную дозу новостей; оказавшись в гостиничном номере, первым делом бросаюсь включать «Си-эн-эн» или программу Блумберга. Ну, это к делу не относится. Даже в одежде я слегка поежилась, но тут же взяла себя в руки. Каменная громада здания, нашпигованная антиквариатом, вездесущий обслуживающий персонал, ожидание прибытия богатых и влиятельных персон – все это было мне давно знакомо. Просто я еще раз напомнила себе, как мне повезло в прошлом и как высоко я теперь поднялась.

Первым делом, даже не распаковав туалетные принадлежности, я по привычке вытащила миниатюрную обезьянку-нэцке со скорбным выражением мордочки и красными глазами-стекляшками и поставила ее на прикроватный столик. В какую бы точку земного шара меня ни забрасывала судьба, обезьянка неизменно находилась у моей постели, рядом с часами и фонариком, так что по утрам я всегда искала взглядом знакомую физиономию. Эта печальная фигурка была первой вещицей, которую я приобрела себе в подарок после окончания школы. В ее основание впаяна дореформенная монета тридцатипятилетней давности: тот самый двенадцатигранный трехпенсовик, который протянула мне из сверкающего черного лимузина миссис Тэлман в дождливый субботний вечер осенью 1968 года.

Дядя Фредди решил отправиться на рыбалку. Я натянула какие-то старые джинсы, найденные в ящике комода, практичную рубашку и толстый шерстяной джемпер; в хозяйстве замка нашелся спасательный жилет с немыслимым количеством карманов, а к нему – пара болотных сапог, доходивших мне до бедра. Допотопный джип, за руль которого дядя Фредди со старческим упрямством всегда садился сам, дребезжал по заросшей дорожке, направляясь к лодочному сараю, построенному на берегу озера с фонтаном; позади, брызгая во все стороны слюной, неслась пара волкодавов. В сарае мы выбрали два старых бамбуковых удилища и все остальное, вплоть до искусственной наживки.

– Разве в такое время года бывает клев? – усомнилась я, когда мы шли по берегу в сопровождении псов, державших дистанцию.

– Скажешь тоже, конечно нет! – расхохотался дядя Фредди.

Мы остановились на затененном мелководье, вблизи устья речки, у плотины, украшенной толстощекими каменными херувимами.

– Стало быть, эти гады что-то замышляют, – произнес он, далеко забросив удочку в тихую заводь. Я успела рассказать ему о посещении «Сайлекс Системе» и о странном поведении господ Рикса и Хендерсона перед запертой дверью. Фредди покосился на меня. – Если, конечно, тебе не померещилось.

– Нет, не померещилось, – отозвалась я. – Оба держались безукоризненно, однако мне сразу стало понятно: я лезу, куда не следует. Как крот на курорт.

– Ха.

– Потом я еще раз проверила цифры по их заводу. – С этими словами я кое-как забросила леску. – Обнаружились какие-то странные колебания. Это как масляная живопись: чем дальше от холста, тем правдивее картина, а вблизи только и видно, что мазки да комочки.

– Что же они все-таки затеяли? – Дядя Фредди стал проявлять нетерпение. – Может, у них там дополнительная линия? Может, они гонят «левые» чипы и пускают в продажу без нашего ведома?

– Я тоже об этом думала. Готовые чипы – на вес золота, они дороже технических алмазов, только непонятно, где можно спрятать главную установку. Закупки сырья за наличные еще можно скрыть, но оборудование, целая линия... этого не спрячешь.