Биржевой дьявол - Страница 47

Противоречивые чувства обуревали меня. Ведь мы почти не были знакомы, но мне казалось, что я знаю ее лучше, чем кого бы то ни было в этом мире. Я снова и снова прокручивал в памяти наши разговоры, особенно ночные, когда говорилось одновременно обо всем и ни о чем. Передо мной возникали какие-то обрывки образа: огромные глаза, робкая улыбка, черные волосы. Я вспомнил, как впервые увидел ее в трейдинговом зале Dekker Ward, такая гибкая, соблазнительная, манящая.

Я выбежал из леса на небольшое пастбище. За моей спиной открывался изумительный вид, но я не обернулся.

Я был зол, страшно зол. На себя за то, что оставил ее; на Нельсуна за то, что он вовремя не остановил полицию и спугнул бандитов; на Луиса за то, что он не взял все под свой контроль. Но больше всего – и в этом я даже самому себе не хотел признаваться – я был зол на Изабель. Ведь она знала, что представляет собой лакомую поживу, так почему не вела себя осторожнее? Почему позволила себя похитить и убить – именно сейчас, когда она стала так много для меня значить?

Штука была в том, что я до сих пор не знал, что она для меня значит. Я запутался. Наши отношения только-только начались. А как было бы дальше? Что из всего этого могло бы получиться? В голове словно включилась ускоренная перемотка вперед – картинки нашей будущей жизни. Как бы она чувствовала себя в моей крошечной квартирке на Примроуз-Хилл? Трудно представить Изабель в такой обстановке.

Все это начало казаться мне абсурдным. Скорее всего, из наших отношений ничего бы не вышло. Из-за Зико и его прихвостней я никогда не узнаю, как оно могло бы быть.

С этим смириться я не мог.

Действительно ли ее убили? Нельсун полагал, что да. Луис верил, что она жива. От Зико мы так ничего и не добились.

Логика подсказывала, что прав Нельсун. У него был опыт в подобных делах. Но пока не будет доказательств, я не поверю в ее смерть. Здесь я на стороне Луиса. Я должен надеяться и молиться, чтобы она была жива, – пусть и вопреки логике.

Последние несколько дней были ужасны. Луис превратился в ходячий призрак. Корделия попала в больницу, врачи беспокоились, как стресс может отразиться на ее беременности. Нельсун Зарур порывался отказаться от гонорара, но Луис тут проявил твердость.

Я позвонил Рикарду и сказал ему, что не исключен самый страшный исход событий. Голос в трубке звучал глухо и безжизненно. Я сказал, что скоро возвращаюсь в Лондон. Он отделался какой-то короткой фразой и повесил трубку. Изабель была права: она действительно что-то для него значила.

– А знаешь, ведь она жива.

Уже наступил вечер. За стеклом больших двустворчатых окон последние лучи солнца скрывались за вершиной горы, закрывавшей вход в долину. Перед нами пылал камин. Мы сидели каждый со своим "Баллантайнз", хмуро смотрели на огонь и молчали.

Я кивнул.

– Знаю.

– Мы должны в это верить, что бы ни говорили Нельсун или Зико.

– Да.

Снова молчание.

Луис пошевелился.

– Какой она была? На работе?

– Сдержанной. Очень собранной. Всегда старалась докопаться во всем до сути. Ее уважали.

Луис покачал головой.

– Я так удивился, когда она связалась с финансами. Удивился и, как ни странно, даже разочаровался. Она всегда была такой идеалисткой. Я, конечно, с ней во многом не соглашался, мы спорили. Но я уважал ее взгляды. Потом она уехала в Штаты, а вернувшись, решила доказать всем и вся, что разбирается в банковском деле лучше, чем я. Почему?

– Не знаю. Мне трудно судить о ее мотивах. А доказать, наверно, она хотела именно тебе.

– Но зачем?! Довольно того, что она просто моя дочь! Неважно, разбирается она в финансах или нет!

– Может быть, поэтому. Потому, что ты не возлагал на нее особых надежд. Впрочем, не знаю. Не вини себя. У тебя прекрасная дочь. Ты можешь ею гордиться.

Луис промолчал, глядя на огонь.

– И она вовсе не отказалась от своих взглядов и идеалов, – продолжал я. – Один проект favela чего стоил. Она так верила в него. Это был беспроигрышный шанс использовать свои знания и опыт и сделать что-то по-настоящему хорошее.

– Это и было по-настоящему хорошее. Чертовски жаль, что все пошло насмарку.

– Пошло, потому что Росс своими руками уничтожил проект.

– Боччи подонок. А Рикарду совершил колоссальную глупость, связавшись с ним. Dekker – серьезная организация, но их иногда слишком заносит. Я всегда был против, чтобы она там работала.

– У них настолько дурная репутация?

– Достаточно дурная. Впрямую в коррупции их, конечно, не обвиняли. Для этого Рикарду слишком умен и осторожен. Но все равно, вокруг них... – Он запнулся, ища подходящее слово. – Вокруг них был такой запашок. Они работали с людьми, с которыми нельзя было иметь дело. Тот же Боччи. И обходили правила там, где их не следует обходить.

Меня это не удивило.

– Но Изабель, наверное, знала обо всем этом, устраиваясь к ним на работу.

– Знала. Я пытался ее отговорить, но это еще больше утвердило ее в правильности принятого решения. Она сказала, что это прекрасная возможность для профессионального роста, а уж сама она намерена вести все дела честно. Уверен, что так оно и было. В Бразилии у нее прекрасная репутация.

– Вот вернусь и уволюсь, – вдруг вырвалось у меня.

– Уволишься? – Луис выпрямился в кресле. – Почему?

– Мне не нравится мир финансов. А может быть, мне просто не нравится Dekker. Я уже все решил, еще до отъезда сюда.

Луис не ответил. Мы снова погрузились в молчание. Каждый думал об одном и том же.

– Проект можно спасти, – наконец произнес Луис.

– Каким образом?

Впервые за все это время он улыбнулся. Слабая улыбка, тронувшая уголки его губ, мучительно напомнила мне Изабель.

– Боччи для прессы пока никто, так, мелочь. У меня есть друзья в солидных изданиях. Росс еще пожалеет о своих выходках.

В понедельник утром, идя на работу, я изрядно волновался. Но меня встретили улыбками, дружескими кивками и выражениями сочувствия, а вопросы, если и задавались, то очень деликатно. Любопытство явно не значилось среди пороков моих коллег.

Все придерживались принципа "меньше знаешь – крепче спишь". В общем, все было так, как будто я вернулся домой после длительного отсутствия. Но это продолжалось недолго.

После летучки я устроился за своим столом. За три недели бумаг накопилась целая гора. Стол Изабель сиял девственной пустотой. Ни одного листка бумаги. Рабочее место было готово принять нового обитателя.

Погруженный в свои мысли, я не услышал, как подошел Рикарду. Он уселся напротив и внимательно посмотрел на меня, словно желая понять, о чем я думаю. В отличие от трейдерского квадрата, где вовсю трещали телефоны, здесь стояла тишина.

– Как ты себя чувствуешь?

Я молча пожал плечами.

– Здесь все в шоке. Последние две недели выдались очень напряженными. И только все начало налаживаться, как...

Пришлось понимающе кивнуть.

– Ее отцу сейчас, должно быть, тяжело. Она для него очень много значила.

Ну конечно. Наверняка Изабель рассказывала ему о себе и своей семье. Так же, как и мне. Мне стало неприятно.

– Да, ему нелегко. Жить, не зная – жива она или нет.

– Этот Нельсун Зарур, он действительно считает, что шансов нет?

– Шансы есть всегда. Просто он предполагает худшее. И полиция тоже.

Мне не хотелось ничего обсуждать с Рикарду. Но в его откровенности было, как всегда, что-то притягательное.

– Она нравилась мне, – сказал он. – И, если не ошибаюсь, тебе тоже.

– Нравилась, – откликнулся я негромко. – Точнее, нравится.

Нельзя говорить об Изабель в прошедшем времени. Она должна быть живой. Обязана быть живой.

– Прости. Ты прав. Я тоже не могу примириться с мыслью, что она... что ее нет. – В его голосе звучала необычная нежность. – Люди реагируют на подобные вещи по-разному. Не знаю, что сейчас чувствуешь ты. Если можешь, попробуй как-нибудь расслабиться, отвлечься, что ли. Или ты хочешь с головой погрузиться в работу? В общем, делай, что считаешь нужным. Мы все понимаем.