Биржевой дьявол - Страница 30

Я взял в баре еще две бутылки "Будвара" и вернулся к столу.

– Так что мне делать? Эдуарду я ничего не сказал. Джейми вообще считает, что мне надо обо всем забыть.

– Сложный расклад, – сказала Изабель. – Думаю, Эдуарду говорить действительно не стоит. Слишком велика вероятность, что он во всей этой игре. Тогда ты окажешься в опасности.

– Ты хочешь сказать, если бы он узнал, что я подозреваю его в отмывании денег? – Я не произнес этого вслух, но, похоже, я серьезно влип.

– Да. Но на твоем месте я поговорила бы с Рикарду.

– И ты считаешь, он ничего не скажет брату?

– Может и сказать. Но все-таки... Не думаю, что он тоже замешан. А знать бы ему следовало.

Довериться Рикарду? К этому, пожалуй, я был не готов.

– А если обратиться в соответствующие органы?

Изабель резко выдохнула.

– А вот этого тебе никогда не простят. Тебя сочтут предателем. И, кстати, будут правы. Нет. Я считаю, сначала нужно поговорить с Рикарду.

– Хм...

– И?

– Я подумаю.

Я действительно намеревался обдумать ее слова. Но в то же время я был уверен, что самым правильным – по крайней мере пока – было бы сидеть тихо.

Мои подозрения насчет смерти Бельдекоса и собственного приключения в Рио сейчас казались куда как более обоснованными. Но я не хотел обсуждать это с Изабель.

Ей это могло показаться дурной мелодрамой. Мне было плевать, что обо мне подумает Джейми, но совсем не хотел, чтобы любимая девушка считала меня параноиком. И все-таки мне хотелось побольше узнать о человеке, который все чаще и чаще представлялся мне моим предшественником во всей этой истории.

– Каким он был, этот Мартин?

– Вполне милый человек, – ответила Изабель. – Тихий, даже немного робкий. Полностью отдавался работе.

– Он ведь был американцем?

– Да. Из Майами. Работал там в отделении какого-то крупного банка, специализировавшегося на частных счетах латиноамериканских клиентов.

– А чем конкретно он занимался здесь?

– Не могу сказать. Кажется, официально он числился в Dekker Trust. Половину времени проводил здесь, вторую половину – на Каймановых островах. Они с Эдуарду работали над каким-то проектом, я о нем ничего не знаю. Но он явно имел отношение к Dekker Trust. Расспрашивал о наших клиентах, имевших там счета. – Изабель на мгновение умолкла. – То, что с ним произошло... Это ужасно. Ему было всего тридцать.

– Семья? – спросил я.

– Родители. Еще, кажется, брат и сестра. Они в Майами. Даже жениться не успел... – Она осеклась. – То же самое едва не случилось с тобой...

Я кивнул. Теперь она знала, о чем я думал все это время.

– Я ушел с факультета.

На моей вилке висел кусок пережаренной свинины. Я сунул его в рот и принялся жевать. И жевать. И жевать. Моя мать никогда не умела готовить.

– Ты это серьезно, дорогой? – спросила она, удивленно подняв брови.

– Бог мой! Когда это случилось? – громогласно вопросил отец.

– С месяц назад.

При нормальных отношениях было бы естественным спросить: "Что ж ты раньше не сказал?" Но у нас нормальных отношений не было. Я давно прекратил попытки обсуждать с родителями любые серьезные вопросы, да и сами они к этому не стремились.

Мы сидели в небольшой квадратной столовой в коттедже, который мои родители купили в Норфолке после того, как отец вышел на пенсию. Хотя апрель уже кончался, было довольно холодно. Когда ветер дул с севера или востока, здесь всегда было холодно – между Северным полюсом и коттеджем практически не было естественных преград. Мы с матерью надели теплые свитера, отец – старый твидовый пиджак.

Мое заявление прозвучало во время небольшой паузы, возникшей в разговоре. Вернее, в монологе. Отец сел на любимого конька: Европа, старые приятели из Сити, леди Тэтчер (титул пристегивался всегда) и крикет. Этот набор не менялся годами, разве что Европа потеснила профсоюзы в качестве основной мишени его ненависти. Он ел и говорил одновременно. Лицо его при этом краснело, на скулах ходили желваки. От нас не требовалось участия, только присутствие. Я не раз думал, а говорят ли они между собой, оставаясь вдвоем. Вывод был неутешительным. Дни, месяцы и годы, проведенные в молчании за столом.

– И что ты собираешься делать? – хмуро поинтересовался отец.

Я ждал этого вопроса, но в этот момент как раз с трудом проглотил не поддающийся пережевыванию кусок мяса и прислушивался, как он с трудом, но все-таки протискивается в мой организм.

– Буду работать в Dekker Ward, – наконец сказал я.

– Dekker Ward! Но это же биржевые маклеры? – Отец отложил вилку и расплылся в широкой улыбке: – Молодец, сынок! Молодец! – Он потянулся через стол и пожал мне руку, немало меня смутив. – Я их прекрасно знаю. Мы приятельствовали со старым лордом Кертоном. Сейчас, он, наверное, на пенсии. Кажется, они занимались плантациями. А в этом деле можно заработать кучу денег, если поймать нужный момент. Кучу денег.

– По-моему, старый лорд Кертон умер, отец. – Мой родитель любил, когда я называл его отцом. – Председатель правления теперь его сын, Эндрю.

Отец с удвоенной силой набросился на свинину. Сегодня у него был праздник.

– Сына не помню. Наверное, еще ходил в школу. Жаль, что старины Джеральда больше нет. – Он отхлебнул воды. – Рассказывай, дружище, что тебя заставило на это решиться?

– Деньги, отец. Мне нужны деньги.

– Деньги ты заработаешь, и сколько захочешь. Сити нынче купается в деньгах. Башковитый молодой человек вроде тебя может сколотить состояние. Я принесу вина. Это надо отметить. – Он встал из-за стола.

Мать, нахмурившись, не сводила с меня глаз.

– Но почему? – еле слышно прошептала она.

– Я на нуле, – так же шепотом ответил я.

Мать кивнула. Для нее это было понятно. Когда мы жили в графстве Суррей, нас бросало от весьма обеспеченной жизни к необходимости экономить каждый пенни. Какое-то время я думал, что это все из-за меня. Я ходил в местную школу, которая довольно скоро стала частной. Мне там очень нравилось. Учителя были превосходными, наша команда регбистов была одной из лучших, я обзавелся хорошими друзьями, а знания, полученные в школе, позволили поступить в Оксфорд. Но все равно меня не покидало чувство вины. Дело было в деньгах. Приходившие из школы счета всегда вызывали у отца раздражение. Я не мог понять почему. Он был биржевым маклером, как и отцы многих моих соучеников, и оплата этих счетов не составляла для него труда. Теперь я почти уверен, что недовольство отца было вызвано его неудачной игрой на бирже, но тогда мне казалось, что во всех финансовых бедах нашей семьи виноват я.

Отец вернулся с бутылкой красного аргентинского. Аргентинское. В десятку. Теперь он без умолку тараторил о старых колониальных акциях, которыми в его время занимался Dekker Ward.

Спустя несколько минут я решился мягко поправить его.

– Сейчас, отец, они в основном работают с Латинской Америкой. И подумывают о том, чтобы развернуть бизнес в России. Поэтому меня и пригласили.

– Что ж, это превосходно.

Отец принялся распространяться о сделках, которые он проворачивал, и о людях, с которыми был знаком, перемежая свою речь афоризмами вроде "в мае продать – горя не знать" и "никогда не доверяй человеку, чей галстук светлее, чем его кожа". Я изучал поверхность обеденного стола, испещренную следами моих школьных занятий. Вмятины от шариковой ручки. Самыми заметными были "окт 197" и "5х + 3".

После кофе я попросил маму показать мне ее последние работы. Она счастливо улыбнулась и повела меня в студию. Отец остался на кухне мыть посуду.

Еще пять лет назад ее картины представляли собой просторные ландшафты Норфолка, сделанные в слегка импрессионистской манере. С тех пор они стали гораздо более темными, дикими, с вихрями туч, окружавших одинокие фигуры на берегу, конца которому не было видно. Каждая картина в отдельности настораживала. Но когда вокруг тебя их были десятки, это пугало всерьез. Подобное ощущение я, пожалуй, испытал только в Национальной галерее на выставке Эдварда Мунка несколько лет назад.