Без политики - Страница 4

– А там на каждой странице – всюду – повторяется в каждой строчке одно и то же коротенькое слово: «Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок…»

Я дождался – Даша выдала сама себе счастливый смешок.

Я спросил:

– И все триста страниц «цок-цок…»?

– Все триста.

– Понятно.

– Мог бы и засмеяться, дед.

Мог бы. Но рябило в глазах… Пятна мелькающей земли!.. Когда в мчащейся машине вдруг (ни с того ни с сего) вспомнишь о самом себе, то даже не сразу понимаешь, кто ты?.. где ты? почему ты здесь?.. В этом освобождении от «я», должно быть, и припрятано нехитрое счастье движущегося человека. Знай мчи вперед!

Я ведь тоже мчал – ехал в штаб дивизии, не зная зачем. Цок-цок. Как я оказался в машине?.. Цок-цок… Поначалу, когда у них на даче сестра Алена небрежно спросила о «старом филине», я смалодушничал. Я смолчал. Я же – в гостях. Гость! Пил чай с жасмином!

Откуда этот старый филин? – а я смолчал. Я блестяще смолчал. Ни словца. Но затем бочком-бочком я с их богатенькой дачи отвалил. Ушел. (Не снес обиды.) Вышел, выбрался поскорей за их красивую калитку. На пропыленной дороге… И с кислой мордой обходил сзади… Огибал скучавшую машину этой Алены. (Хотелось пнуть.)

Уже было зашагал в направлении моего Осьмушника, затхлого огрызка дачи – домой, домой! (Долго не сержусь. Себе дороже.) Погостевал, и хватит. И пыль знакомо плеснула. Пыль ухода! Это я ботинком в сердцах причерпнул летней дорожной пудры. Как вдруг… из калитки вслед за мной… вышла Даша.

– Де-ед! – окликнула.

Нет, не пулей выскочила на дорогу, а вышла – спокойно, элегантно. В руках сумочка. Села в машину и позвала меня:

– Едем, Петр Петрович!

И первое, что я остро почувствовал, – я ей нужен. По голосу. Хотя ни намека. Мужчина в дороге всегда в помощь. Я сел рядом, и Даша свою сумочку бросила (сразу) мне на колени. А в другой руке (не мог не заметить) – в кулачке зажаты сестрины ключи от машины и ее же права.

А что же Аленушка?.. У нас в поселке, известно, волосы промываются отлично: мягкая вода! Водица, бормотал я себе под нос. Сестрица промоет голову водицей.

Но на всякий случай я поинтересовался – а мужчине в будущем за помощь что-то перепадет?

– Э нет. Я не торгуюсь.

Остановила машину, проехав едва ли десять метров. Перегнулась через руль и толкнула мою дверцу:

– Хочешь – выходи.

Я не хотел.

– То-то, дед. А то сразу про награду. – И Даша нажала на газ.

Даша прибавляла газу, где только могла – и где не могла тоже! Я вдруг пару раз блеванул. Прямо в открытое окно… Мы уже давно не ехали – мы летели. Цок-цок.

– Каждый отцов помощник – каждый, заметь! – получал, пользуясь его связями, поле действия и перспективу. Молодые таланты… Отец ставил на молодежь. Молодой талант получал машину «нисан»… Обязательно светлую… Получал куш. Куш денег для вложения куда-то конкретно и, обзаведясь блядями, вдруг затихал… Нет его!

– Зачем?

– Затихал, замирал… И ждал некоего общего потрясения. Пейзаж после битвы… На потрясение куш тотчас списывался. Смута… Все вдруг как в тумане. Денег нет, бляди разбежались, и где светлый «нисан», неизвестно. И каждый – каждый, заметь! – тотчас отращивал бороду.

– Хотел быть мрачным?

– Хотел быть неузнаваемым.

– А твой отец – был и есть человек хороший. – Это я поддакнул, понятно, с иронией. Проблевавшись, я повеселел… Даша захлебывалась рассказом, но я-то, я слышал и переслышал такого. О плохих-скверных-мерзких-вороватых помощниках. И о хороших, честных, милых, но чудаковатых начальниках.

– Ты, Петр Петрович, не врубился… Отец даже не знал, что скоты пользуются его именем. Приторговывают именем… Грозят именем… Шантажируют…

Мы уже выскочили на лихое шоссе – в Москву, в Москву!

– Молодые, дед, живут в наш торопливый век как получится. Ждут… Ждут и ждут. Один что-то случайно примыслит – остальные набегают ратью и хап, хап, хап!.. И опять тесным кружком сидят и ждут.

– Ждать – талант.

– Ручонкой подпереть башку и думать, думать! Я это, дед, умею. Я умею. Могу… Но вот делиться надуманным – не хочется.

– Однако вот делишься.

– Это я просто так. Болтаю. С тобой как ни делись и чем ни делись – ты не урвешь, староват слишком!.. Не чувствуешь ситуацию. Не рубишь дровишки… Эй, дед, проснись!

– Я не сплю.

– А с какого перепуга ты блевал?

– Цок-цок, – засмеялся я.

Шоссе сузилось. Пост ГАИ.

Даша только здесь и сбавила гонку. Сбросила разом скорость. Плавно катила… И скучавшему постовому улыбалась во весь рот. Красавица! Он на миг охренел. «Привет, мент!» – крикнула ему скалясь.

– А?

– Привет, говорю!

Он зачем-то стал перетаптываться. Как-кая!.. Блондинка, бля, за рулем! Распущенные светлые космы… В сверкающей, бля, в дорогущей машине!

А мы, конечно, сразу рванули.

Когда я оглянулся, мент уже не перетаптывался. Стоял спокойно. Но с открытым ртом.

– Нравишься гаишникам?

Она смеялась:

– Он же денег хотел, дед.

Впереди уже выросли каменные кубы Таганки.

А я тоже вдруг заговорил – в дороге такая смена говорящего обычна. Без причины заговорил:

– Это он, Даша, от смущения. Я про гаишника… Это он притворялся…

Притворялся, что ему деньги нужны. Но что ему деньги!.. Такое бывает, Даша, от смущения. От мягкости душевной… На самом-то деле он думал о нас. О безопасности…

– О людях думал?

– О людях.

– Это ты такой ядовитый, дед?

Она в ответ приударила по тормозам. Легкий тормозной визг попадал точно меж моими и ее фразами – в пустоты, как в цель. Помолчала. Оценивала… Человек уважает яд. (В дозе.) Яд успокаивает, смиряет.

Но и тут Даша нашла что сказать:

– Не люблю я о людях – если обо всех сразу. Что мне, дед, твое человечество?!. Что они мне, если кучей?

– Не нравится человечество?

– Как бы это тебе объяснить, дед. Нравится – или не нравится? Не знаю… Чудовищный долгострой!

От Таганки мы рулили каким-то новым съездом… Понастроили! Я почти не узнавал. В глазах мелькало и рябило… Попали на набережную. И мчали уже там – по другую сторону реки от Кремля.

– Здесь меньше машин. Здесь английское посольство, – коротко бросила мне Даша.

– Папа хотел, чтобы я прочитала то, прочитала это. Он растолковывал мне не книги, а их идеи. Надо или не надо – он растолковывал. Разъяснял самые сложные!.. Мама умерла. Нет мамы. А он мне взамен мамы – книги, книги, книги… Я, дед, знаю уйму всего. Я угадываю мысль с полуслова. А знаешь зачем?..

Как не знать! Я так и видел ее папашу. Я его чувствовал!.. Политикан-чиновник… Солидный старый мудила… Как же чертыхался он на неуправляемую свою дочурку!

– Что бы они там ни говорили – наверх! Им всем хочется. Всем – наверх, пока там еще есть место. Говно хочет всплыть!.. Говно не может всплыть не толкаясь. Ты это знал, дед?.. В этом-то вся нынешняя проеблума.

– Что?

Даша засигналила – раз, другой… третий! – обгоняя машину за машиной.

– Боишься?

– Осторожней! – Я вскрикнул.

И тут же я (совсем по-отцовски, что самому неожиданно) вдруг стал заботливо пояснять ей, что страх – здоровое чувство, Даша. На небо – без спешки. Там – нет очереди…

– Дед. А вдруг там – там – нас ждет одна сплошная радость? После всего этого говна… После всей этой мыловарни… Прикольная мысль – а, дед?! Радость и радость!.. Почему бы и нет, а?.. Никто же оттуда не пожаловался… Неужели ты боишься, дед? Ты уже столько прожил! Все пробовал и перепробовал, а мыслишки твои мелкие – как бы уцелеть. И как бы кого бы напоследок трахнуть.

– Трахнуть тоже радость, – заметил я.

– Да ну?

– И – не кого бы. И – не как бы.

– Аг-га. Значит, с отбором!.. Обиделся!.. А что тебя так радует, когда женщина раздвигает ноги? Победа?

– Меня луна, Даша, радует. Сначала – луна.

– А да, да! – я забыла: ты же лунатик!

– Меня радует спящая молодая женщина. Я не лунатик.