Беспокойная юность - Страница 74

ва мать! -- неожиданно сказал коренастый санитар Гладышев.

Я ехал верхом и очень устал от этого. Песок скрипел на зубах. Я ни о чем не думал тогда. Да, пожалуй, ни о чем, кроме одной настойчивой мысли, что вот я похоронил двух человек и не знаю даже, как их зовут. Я вспоминал покрытые золотистыми, едва заметными волосками руки женщины и чистый выпуклый лоб ребенка.

Кто же это придумал, что как раз в их жизнь, в их деревушку, где еще не успели отцвести барвинки и еще, может быть, пахнет в халупах горячим хлебом, пришла смерть, выгнала из дому в спешке, в слезах и задушила в чужих местах, в сыпучем песке, на дороге, где железные ободья колес скрипели на расстоянии ладони от их навеки уснувших лиц?

-- Ваше благородие! -- окликнул меня Сполох.

-- Что тебе?

-- Вы бросьте, это самое, припоминать! Не советую. Вы меня послухайте. Я уже год на войне.

-- Откуда ты взял, что я припоминаю?

-- Как не знать! Разве не видно.

Трудно было поверить, что вчера еще был мирный Брест, кофе за столиком со старушкой сестрой, болтливый Гронский, мягкая койка и свежий воздух ночи.

В Пищац мы пришли к вечеру,-- нас держали пески.

Романина в Пищаце не оказалось.

Горы старых вещей и рваных книг валялись на улице. Я поднял несколько книг, посмотрел их и бросил обратно,-- это были книги на непонятном древнееврейском языке.

В местечке было уже безлюдно. Со двора на двор шныряли, приседая, кошки.

Мы остановились передохнуть в доме, где была парикмахерская.

Над застекленной дребезжащей дверью с колокольчиком висела вывеска: черноусый и краснощекий красавец, завернутый в белоснежную простыню, сидел в кресле, вытянув ноги в ботинках с высокими дамскими каблуками. Половина лица у красавца была намылена. Сама по себе, без помощи человеческих рук, угрожающе висела в воздухе около щеки этого намыленного красавчика огромная бритва. Красавчик беспечно улыбался.

На вывеске было написано: "Венская парикмахерская. Исак Мозес и внук".

В парикмахерской все полы ходили ходуном. При каждом шаге качалось единственное разбитое трюмо, забрызганное засохшей мыльной пеной.

Пахло одеколоном. На трехногом бамбуковом столике лежали изорванные жирные журналы "Огонек", "Всемирная панорама" и "Аргус". Сонные мясные мухи бились о стекла.

Мы приготовили себе кулеш и чай. Спать не хотелось. Хотелось сидеть в парикмахерском кресле, откинув голову на плешивую бархатную подставку, и, закрыв глаза, думать. О чем? О том, как шумит, не затихая, море и трещат в сухих горах цикады. Об осеннем вечере в Алуште, когда слетали с платанов большие желтые листья. О веселой девочке, которая бежит навстречу. О стихах. И еще бог знает о чем, таком же далеком от войны и не совсем ясном.

Но надо было сниматься. Снова запах лошадиного едкого пота, крики: "Но, заразы!" -- скрип колес, твердое седло, пески и пески.

Но теперь уже за нами не тянулся длинный дым пожаров, а светили багровые зарева, и в стороне от дороги безмятежно мерцали звезды.

И всеОригинальный текст книги читать онлайн бесплатно в онлайн-библиотеке Knigger.com