Беспокойная юность - Страница 33

исью: "Привет из Крыма", на котором грубой масляной краской был намалеван кипарис, а за ним -- лазоревое море с белой крапинкой паруса.

Много было городов. Пришла весна и обрядила провинциальные пустыри и сточные ручьи своей чуть липнущей к пальцам, пахучей листвой.

Весной мы были в высоком Курске, как бы завешанном до крыш грудами только что распустившихся веток. Знаменитые курские соловьи щелкали, прислушиваясь к самим себе, в сырых рощах. Ленивая и холодная речонка Тускорь текла в мелких берегах, заросших желтыми калужницами.

Странный город Курск. Его любят многие, даже никогда в нем не бывшие. Потому что Курск -- это преддверие юга. Когда из пыльных и тяжелых вагонов скорого поезда Москва -- Севастополь открывались на холмах его дома и колокольни, пассажиры знали, что через сутки за окнами вагонов в предутреннем морском тумане розовыми озерами разольется цветущий миндаль и о близости "полуденной земли" можно будет просто догадаться по яркому свечению горизонта.

Весна цвела над Россией. Весна цвела над Владимиром-на-Клязьме, над Тамбовом, над Тверью, куда мы привозили раненых.

С каждым новым рейсом мы замечали, что раненые становились все молчаливее, жестче. И вся страна примолкла, как бы задумалась о том, как отразить занесенный удар.

Вскоре всю нашу команду перевели с тылового поезда на полевой. Мы вышли в первый рейс на запад, в Брест-Литовск, к местам боев.

Горнист и рваная бумага

Полевой санитарный поезд состоял из теплушек. В нем было только четыре классных вагона. В одном из них оборудовали операционную.

Меня назначили санитаром при операционном вагоне. С этого времени я очутился в одиночестве. В операционную никому не разрешалось входить, кроме врачей и сестер.

Целые дни напролет я протирал белые стены вагона скипидаром, мыл полы, стерилизовал в автоклаве бинты и марлю и слушал, как за перегородкой, где помещалась поездная аптека, наш "аптекарь", студент московского Коммерческого института Романин, пел всякие песни, развлекая самого себя в своем аптечном одиночестве.

Репертуар у Романина был обширный. Когда Романин был в дурашливом настроении, он пел:

Я б желала женишка такого,

Чтобы он в манишке щеголял,

Чтобы он в манишке щеголял,

В руках тросточку держал.

Когда же Романина одолевали печальные мысли, он выводил рыдающим голосом:

Ах, зачем ты меня целовала,

Жар безумный в груди затая...

После столкновений со старшим врачом Покровским из-за путаницы с лекарствами Романин впадал в мрачное состояние и пел в таких случаях зловещий гимн анархистов:

Под голос набата, под гром канонады

Вставайте же, братья, на зов Равашоля!

У Романина была скверная привычка сидеть у себя в аптеке целыми часами притаившись и не отвечать, когда я окликал его из-за перегородки. Поэтому каждый раз я вздрагивал и ругался, когда тишина в аптеке взрывалась внезапным отчаянным воплем:

Он был слегка брюхатый,

Брюхатый, брюхатый,

Немножко лысоватый,

Но это ничего!..Оригинальный текст книги читать онлайн бесплатно в онлайн-библиотеке Knigger.com