БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН - Страница 11
Наполеон шарит рукой по затянутой шелком перегородке. Нажимает там и тут – не поддается.
– Руби, Рустан!
Кривая сабля свистит, рассекая тонкую планку.
– Еще! Еще!
Перегородка рассыпается, открывая темный проход, в проходе лежит человек. Солдаты втягивают труп в комнату.
– Фуше! Министр полиции! – кричит Владычин. Наполеон выпрямляется и говорит холодно:
– Фуше как будто перестарался в своей бдительности. Ха-ха! Негодяй утверждал, что не участвовал в заговоре, что он только исполнял приказания свыше… Только исполнял!… – передразнил Наполеон. – Но как вы узнали? – обращается Наполеон к Роману.
Роман отвечает. Теперь и он бледен.
– Шорох… попал, конечно, случайно…
Роман залпом выпивает стакан вина.
Император поднимает с полу маленькую медную гильзу.
– Жизнь можно уместить в таком цилиндрике, а ее желания не вместит и целый дом! – говорит он.
Наполеон искренно считал себя специалистом по части разного рода mots [9].
14
«L'Empire Franзaise» сообщала:
«Его Величество Император Французский Наполеон и Его Величество Луи Наполеон, Император Германский и Австрийский, новым актом Монаршей милости…
…учреждается Военно-Промышленный Совет, являющийся высшим органом власти в Империи, в котором председательствует Его Величество Император Наполеон, членами которого являются Его Величество Король Неаполитанский Иоахим, маршал Мишель Ней, князь Роман Ватерлоо, граф Клод Бертолле.
Новый состав министерства:
Председатель Ответственного министерства – князь Роман Ватерлоо, он же министр промышленности и обороны, военный министр – маршал Даву, министр юстиции – маршал Массена, министр внутренних дел – граф Сен-Симон, он же начальник полиции, министр воспитания – Песталоцци, министр просвещения – Ампер.
Все дела финансовые, сношения с иностранными державами, равно как вопросы продовольственные и проложение путей подлежат непосредственному ведению В.-П. Совета.
Правительственные комиссары на местах являются надзирающим органом за государственными монополиями.
1 января 1817 г. Фонтенбло».
Роман торопился с постановкой, хотя бы на среднюю высоту, металлургического производства. Это требовало времени и сложнейших расчетов – за конструктивными эскизами сидела армия инженеров. Развитие промышленности требовало громадных денег. Пришлось акционировать почти все начинания с урезкой прав акционеров а пользу государственного пая. Призыв в трудовую армию, вызвавший неистовые протесты со стороны буржуазии, упрямо поддерживался императором, который не мог простить ей энтузиазма при входе союзников в Париж и травли, которую подняли против него при Людовике. Этим успешно пользовался Владычин.
Французская армия заняла к маю 1817 года Венгрию и Трансильванию – хлеб был нужен.
Находясь в неопределенном состоянии ни войны, ни мира, Европа подошла к экономическому кризису, и Роман решил, что теперь настало время действовать. Ждали приезда Мюрата, короля Неаполитанского, для участия в чрезвычайном собрании В.-П. Совета.
«Пленум, как говорится», – подумал Роман, усаживаясь в кресло.
Наполеон, распорядившись занять Венгрию и получив известие о безболезненном, на его масштабы, окончании этой экспедиции, решил, что Россия не такой уж колючий еж, каким она оказалась пять лет назад, и раз «аппетит приходит с едой», то Россию не трудно будет скушать.
Владычин был противником плана российской кампании, предложенного императором; он нашел себе поддержку в лице Нея, обрабатываемого Романом в гуманитарном направлении. Дряхлый граф Бертолле, которому Роман дал интересные указания в его лабораторных занятиях, тоже был противником какой бы то ни было войны. До своего назначения на один из высочайших постов империи Бертолле был в рядах оппозиции новому фавориту, толкавшему императора, как казалось, на весьма опасные авантюры. Но оппозиция потеряла Талейрана, и Бертолле выучился кивать головой именно так, как того желал Владычин.
Иоахим Мюрат, отрастивший брюшко на необременительном престоле и не будучи в силах оторваться от блаженного воспоминания о «лакрима кристи» [10] («лакрима кристи!…» расстаться с ним было очень трудно…), не особенно увлекался перспективой верховой прогулки по холодной России; он не удивился бы июльскому снегу в этой варварской стране. Да, Мюрат стал пацифистом, он находил… и так далее, он многое находил… Он был вообще находчивый малый.
Роман не хотел отдавать Россию Бонапарту.
«Маленький капрал» злопамятен, мстителен, и Россия быстро и больно почувствует тяжелую руку Наполеона, «благосклонный протекторат» Франции.
Нет! Судьбу России будет вершить сам Роман, через них, тех, лучших…
Россия! Уже яснело 14 декабря, уже поклялись Рылеев и Каховский, под когтистым орлом александровского царствования уже дышал Петербург воздухом восстания, уже щурил глаза в ослепительном свете свободы…
Там, в Петербурге, будущие помощники Романа – будущие его друзья…
Роман думал:
«Незачем начинать новое грандиозное кровопролитие, будить патриотические чувства наций; большая Россия, раскинувшаяся снегом и степью на тысячи верст, большая Россия не легко сдастся „маленькому капралу“ – игра не стоит свеч, овчинка – выделки».
Роман был решительным противником плана российской кампании, предложенного императором.
Роман предпочитал Россию – очаг революции России-колонии.
В Совете создалась комически заговорщическая атмосфера.
Роман задал Бонапарту коварный вопрос:
– Как бы вы хотели, ваше величество, – чтобы Россия явилась победным лавром или пришла к вам гордая, величественная, в спокойном сознании вашего превосходства, пришла к лучам аустерлицкого солнца, стыдясь пламени московского пожара?
– Гм!… – склонив набок голову, протянул Наполеон.
Он смаковал различные перспективы.
– Гм-да!… – полузакрыв глаза, сказал он через минуту.
Наполеон так разнежился, что даже захотел спать.
– Хорошо, это, знаете ли, интересная тема! Вы зайдите ко мне завтра утром, князь!…
Когда Наполеон выходил, прикрывая рукой растянутый в зевоте рот, Роман услыхал, как Мюрат перешептывался с Неем о выпивке.
15
Сегодня Песталоцци никак не может дописать очередную главу своей книги.
– Господин Песталоцци!…
– Ну что еще? Неужели не можете без меня?
– Ах, господин Песталоцци, этот шалун Бисмарк упал и ушибся!…
– Иду, иду…
И с протяжным вздохом, оторвавшись от бумаги и пера, засунув увеличенную порцию табака в необъятные ноздри неповторимого носа, Песталоцци плетется за воспитателем в воспитательный интернат.
В этом большом, светлом доме жили дети. Их было много – из разных стран, из разных городов, по заранее составленному князем Ватерлоо списку привез их сюда старый Генрих Песталоцци.
Бедняки охотно и быстро отдавали своих детей в государственный воспитательный интернат.
Они удивлялись, они не понимали, зачем сиятельному князю и этому носатому чудаку Песталоцци понадобился именно ребенок, но раздумывать долго было нечего, если уж привалило такое счастье. Семья освобождалась от лишнего рта, да кроме того за это еще и платили.
С богатыми и аристократами Генриху приходилось туже. Он пускал в ход тонкую лесть, делал непонятные намеки на огромное государственное значение интерната князя Ватерлоо, князя Ватерлоо! Гарантировал честолюбивым родителям будущую головокружительную карьеру их ребенка – и в конце концов большей частью добивался своего.