Берлинская флейта - Страница 10
– Почему же?
– Извини, но ты ведь пришелец, ты ведь не отсюда, ты из каких-то там металлургических степей, из шлаковых отвалов, тебе только и остается, что иронизировать, что ж, иронизируй, раз нет ничего святого, как вчера например, когда ты кота моего оскорбил, назвав его облезлым, плешивым, и с колен столкнул грубо это милое, ласковое животное, а кот смертельно обиделся, и отказался от еды, и куда-то ушел, и я его всю ночь искал, и больше я тебя знать не желаю!
И он с грохотом сбежал вниз, исчез.
А ночью позвонил и сказал, что кот так и не нашелся, и подтвердил, что отныне знать меня не желает.
4
В результате каких-то междоусобиц и недоразумений его дачный участок был неестественно узок и с довольно крутым наклоном, а верхняя его часть совсем уж нелепо резалась общесадовой дорогой.
Маленький деревянный домик был поставлен еще отцом и давно нуждался в ремонте, но для этого не было ни сил, ни денег.
Покосившаяся изгородь, заросли вишняка, крыжовника, смородины.
Парник, компостная яма, железная бочка.
Сарайчик, уборная.
В домике стол, диван и картина.
Рядом, слева, на пятачке садового общества, вечерами часто собирается окрестная молодежь: шум, гам, выпивки, разборки, то стакан им подай, то закусить что-нибудь.
Нет здесь ни тишины, ни уединения.
– Продай и купи что-нибудь другое, – сказал я.
Он усмехнулся, печально покачал головой и сказал, что это невозможно по многим причинам, главная из которых – память об отце, да и мать ведь еще жива, и хотя она здесь уже не бывает по причине болезни и слабости, ей будет горько, если она узнает, что их старая дача продана…
Вдруг он метнулся в сторону, влез на шаткую бочку и стал с нее карабкаться на старую яблоню, и стал тянуться к ветке, на которой еще оставались крупные, яркие яблоки, и было видно, что силы его покидают и что он вот-вот сорвется с дерева прямо на ржавый штырь, торчавший из земли под деревом, и я засуетился, пытаясь как-то помочь ему, но он крикнул, чтобы я ему не мешал, и стал карабкаться еще выше и опасно маневрировать на дереве над острым штырем, и в какой-то момент мне показалось, что он специально это делает, а зачем – не знаю…
За яблоками он тянулся, чтобы угостить меня, потом он накопал мне саженцев, связал их и потащил вверх к троллейбусной остановке, не позволяя помочь ему.
В тот же день я переправил саженцы на свой участок, где прикопал их в зиму до весны, а потом в ожидании электрички долго лежал под наветренной стороной шалаша на сене, смотрел, как ветер срывает с лесополосы вдоль железной дороги осенние листья и как они, кувыркаясь, летят в сторону города, в сторону Успенского собора на возвышенности, в дымке осеннего вечера, лежал, смотрел, слушал шум леса и шорохи мышей в соломе и ни о чем не думал.
Ты его больше никогда не увидишь
Ветеран перманентных локальных конфликтов покупает летние туфли: низ черный, литой, рельефный, верх синий, джинсовый, носки слегка задраны.
Он стоит среди цветущих садов Больших, Малых, Средних, Верхних и Нижних проездов, слышит долетающие из оврага трели соловья и силится вспомнить что-нибудь про любовь, но мысли его привычно съезжают на железную дорогу, где прошла почти вся его жизнь.
Его окружают подростки, и он прикидывается глухонемым, что, может быть, и спасает его.
Он приходит домой и задумчиво пьет из трехсотграммовой баночки жидкий мед.
Он надеется восстановиться, возродиться с помощью меда.
Это его личный мед.
Он прячет его от остальных.
Кто-то идет сюда, и он лихорадочно прячет липкую баночку и делает вид, что читает Миллера и слушает Малера.
Это теща. Она презрительно смотрит на ветерана и заявляет, что ей давно хочется плюнуть ему в харю за погубленную жизнь семьи ради почетного диплома ветерана перманентных локальных конфликтов.
Она плюет и уходит, и он остается один, и его постное лицо уныло отражается в пластиковой бутылке с постным маслом.
Он читает пособие для начинающих строителей.
Он давно уже хочет что-нибудь построить из осоки и грязи, и чтобы там был камин, и чтобы сидеть у камина, и смотреть на огонь, и пить вино, и о чем-то думать, и наслаждаться тишиной и одиночеством, и смотреть в окно на мокрые, опустевшие леса и поля…
С тяжелым рюкзаком и биноклем ночного видения входит сосед.
Он предлагает ветерану отправиться на Тибет по следам Николая Рериха.
Входит соседка и уводит соседа домой.
Ветеран рассматривает свои новые летние туфли и хочет почувствовать их запах, но ничего не чувствует.
Он выдвигает ящик письменного стола, достает кусочек гипюровой ткани и хочет вспомнить Тамару – вспоминает, но радости от этого нет.
Ветеран из Москвы звонит ему, предлагая организовать в провинции региональную партию ветеранов перманентных локальных конфликтов с целью возрождения России.
– Нужно подумать, – отвечает ветеран.
Думает, но ничего конкретного в голову не приходит.
Только шум в голове.
Шум усиливается, потом наступает тишина.
Да, Анжела, ты его больше никогда не увидишь.
Памятные даты
Август. Впервые выпил, слив в рюмку после гостей. Блевал под подушку.
Ноябрь. Самогон. Блевал под забором и дома.
Новый год. Вино и водка. Блевал под елкой.
Май. Парк культуры и отдыха. Портвейн. Блевал с колеса обозрения.
Июль. Пляж. Тридцатипятиградусная жара. Водка. Блевал в песок.
Сентябрь. Выпили и пошли в кино. Блевал в кинотеатре, в шапку.
Ноябрь. Выпили и пошли в театр. Блевал во втором действии, в партере.
Новый год у одноклассницы. Вино, ликер, водка. Блевал там же, по дороге домой и дома.
Февраль. Выпили и куда-то поехали. Блевал в трамвае.
Май. Павильон «Ласточка» над обрывом с видом на море. Вино и водка. Блевал с обрыва.
Июль. Поездка к тетушке в соседний город. Блевал под терриконом.
Октябрь. Школьный театр. «Горе от ума». Перед спектаклем выпили. Блевал в роли Чацкого на сцене и за кулисами.
Ноябрь. Пил с отцом. Блевал в помойное ведро.
Новый год. Вечеринка у одноклассника. Вино и водка. Блевал.
Март. Вечеринка у одноклассницы. Шампанское и самогон. Блевал.
Май. Ходили всем классом в поход. Блевал в заповеднике Каменные Могилы.
Июнь. Прощай, школа! Здравствуй, новая жизнь! Блевал на рассвете.
Завод. Блевал на заводе.
Подшефный колхоз. Блевал в полях.
Армия. Блевал в житомирских лесах.
Потом снова – дома, потом в Якутии, потом в Москве, а совсем недавно – в Хельсинки, в Милане и в Берлине.
Но где же розы?
Родился и вырос я в поселке Шлаковом, у Шлаковой горы…
Однажды я нашел очень красивый шлаковый камень, уединился в сарае и стал думать: что из него можно сделать? После долгих размышлений решил вырезать из камня розу…
Резал розу, а получилась мартеновская печь…
В другой раз я нашел еще более красивый камень.
Нашел и стал думать: что из него можно сделать? После долгих размышлений решил вырезать из камня розу…
Резал розу, а получилась мартеновская печь…
Позже я находил не менее красивые камни, но каждый раз, несмотря на все мои усилия вырезать розу, у меня получались то прокатные станы, то градирни, то вагонетки и шлаковозы…
Прокатные станы…
«Но где же розы?!» – спрашиваю я, вырезая из очередного камня что-нибудь металлургическое, спрашиваю и плачу…
«Б» и «У»
«Б» по-прежнему капризничает. Нужно срочно установить причину. Может, дрекель? Ладно, на сегодня хватит.
Шел пешком. Весенний вечер, звезды, женщины… Ничего, скоро и моя звезда вспыхнет!
Столкнулся с другом детства Владленом. Он по-прежнему в своем стиле: подпрыгивает, подмигивает.