Белая сирень - Страница 104

— Социал-демократический букет под ногами нацистов? — обратился к нему Нексе.

Майер — это был он — удивленно обернулся.

— Ах, это вы-ы!.. — кисло протянул он.

— Поучительное зрелище, — продолжает издеваться Нексе. — Социал-демократия устилает фашистам путь розами.

— Вы политически безграмотны, — обозлился Майер. — Фашизм в Италии. Это движение называется национал-социализм. Как звучит в ваших ушах второе слово?

— В сочетании с первым — отвратительно.

— Ни черта вы не понимаете! Это молодость Германии. Пора влить каплю свежей, горячей крови в дряхлую иудейскую сукровицу Веймарской республики.

— Вон что! Далеко же вы ушли, Майер, с той встречи на вокзале.

— Да, мы не стоим на месте. Германия очнулась от летаргии, громада двинулась…

— Почему социал-демократия всегда склоняется перед грубой силой?

— Вы обречены быть среди неудачников, Нексе.

— А вы среди победителей.

— Да, потому что я чувствую, куда дует ветер истории.

— Бог даст, мы еще вспомним об этом разговоре…

Над колонной появляется портрет человека с косой челкой и чаплинскими усиками. Толпа восторженно приветствует его.

— А вот и ваш спившийся шизофреник…

— Тс! — Майер наступил Нексе на ногу.

— Предводитель молокососов и сумасшедших, — невозмутимо продолжает Нексе.

— Вы с ума сошли!

— Просто повторяю ваши слова.

— Я этого никогда не говорил, зарубите себе на носу, — Майер приблизил свое мерзкое, искаженное страхом и злобой лицо вплотную к Нексе, — если хотите жить в Германии!

— Нет, Майер, в такой Германии я жить не хочу…

…А когда Нексе вернулся домой, Иоганна спросила тревожно:

— Ну, что ты видел?

— Я видел, что социал-демократия уступает страну коричневым. Вот что я думаю, Иоганна: для нас самое лучшее уехать в Данию, если ты в состоянии покинуть родину.

— Моя родина там, где ты, — просто сказала Иоганна.

— Мне чужд ура-патриотизм. Но сети затягиваются. А в Дании все же существуют традиции свободы духовной жизни… Если еще существуют… — добавил он со вздохом.

…Нексе работает в своем саду в Хиллерде. Июньский день. Он осматривает розы, обрезает их, пропалывает землю между кустами. Рядом копошится подросшая Дитте.

В сад входит Иоганна.

— Я схожу на почту. Получу твои московские книжки.

— Спасибо, дорогая. Ты возьмешь Дитте с собой? Она мне немножко мешает.

Оскорбленная Дитте прижимается к матери.

Иоганна и Дитте идут к калитке. Внезапно возле их дома появляется группа парней в полувоенной зеленой форме и высоких сапогах. Они останавливаются у ограды и громко, нарочито грубыми, «мужественными» голосами поют:

Смысл песни не сразу дошел до Иоганны, она продолжала идти вперед. Но при словах «Сметем марксистскую чуму» она все поняла, повернулась и, крепко сжимая руку испуганной дочери, устремилась назад.

Парни в зеленом улюлюкают, свистят ей вслед.

Бледный от гнева, Нексе кидается в сени дома, срывает висящее на стене двухствольное дробовое ружье и быстро идет к калитке.

— А ну, убирайтесь отсюда!

— Сам убирайся!..

— Катись в Россию!.. Нам в Дании такие не нужны!..

— Продажная шкура!..

— Вон отсюда! — закричал Нексе и вскинул ружье. Один из парней повернулся к нему задом и спустил зеленые брюки.

— Поцелуй меня в ж…

Грянул выстрел. Парень с воем кинулся прочь. Его товарищ потащил было револьвер из кармана, но Нексе прицелился в него, и вся шарага брызнула врассыпную. Все-таки то не были волки, а лишь злые и трусливые волчата.

На выстрел из дома выбежала охваченная ужасом Иоганна. Нексе подошел к ней тяжело дыша.

— Ты убил его?!

— Свиной щетиной не убьешь.

— Слава Богу! А если они вернутся? И не со щетиной?

— Не вернутся. Шакалье трусливое. А вернутся, что ж, у меня найдется чем их встретить.

— Ох, Мартин, мне страшно. Тогда в Германии, теперь здесь. Нас гонят отовсюду…

Нексе уже успокоился, голос его звучит спокойно и твердо:

— Ну, Данию я им не отдам… Довольно бегать от фашистов, надо бороться с ними…

…Бронзовый Дон Кихот гонит сквозь века бронзового Росинанта, а рядом, тоже бронзовый, трусит на осле верный Санчо. Свист бомбы, разрыв, осколки царапают бронзу, но Дон Кихот невозмутим, всевидящий взгляд обращен в даль будущего.

И другой Дон Кихот — огромный, костлявый — сидит на придорожном камне, а на колене у него пристроился крошечный гололобый очкастый человечек с пишущей машинкой. Под плакатом (подлинным плакатом тех испанских дней) надпись: «Международный конгресс писателей-антифашистов».

В зале конгресса — крупнейшие писатели мира, и те, что сражаются в рядах республиканских войск: Реглер, Ренн, Мальро, Залка — он же генерал Лукач, и те, что помогают борющемуся испанскому народу своим пером: Хемингуэй, Эренбург, Бехер и многие другие. А на трибуне — Мартин Андерсен-Нексе.

— Эту войну называют войной донкихотов. И это верно, потому что это война добра со злом. И это неверно, потому что рыцарь из Ламанчи воевал с ветряными мельницами, а нынешние донкихоты дерутся с вооруженным до зубов врагом, точно и беспощадно знающим свою палаческую цель. За Дон Кихотом не шел никто, кроме верного и наивного Санчо Пансы, на стороне Республиканской Испании все, кому дороги свобода, идеалы и цивилизация. Над схваткой могут оставаться лишь те, в ком вымерзла совесть. Добро сильнее зла, Дон Кихот победит, как бы ни стонала его кираса под вражескими ударами. Они не пройдут!

И весь зал повторил:

— Но пасаран!..

Нексе сошел с трибуны. К нему шагнул боец Интернациональной бригады.

— Я из батальона имени Мартина Андерсена-Нексе, — сказал он по-датски.

— Я, наверное, тоже, — улыбнулся Нексе.

— Мне приказано доставить вас на позиции.

Они выходят из здания конгресса, садятся в джип и едут к недалекой линии фронта…

Передний край. Окопы, ходы сообщения. Звучат одиночные выстрелы, порой короткие пулеметные очереди. Командный пункт батальона в полуподвале разрушенного дома. Командир батальона, седоголовый датчанин, на пороге своего КП сердечно приветствует Нексе.

— Здравствуй, Нексе! Как хорошо, что ты приехал. Тебе крепко повезло. Будет атака. С танками! — Лишь пехотный командир, впервые получивший танковую подмогу, мог вложить в эти слова столько чувства.

— Откуда у вас танки?

— Ну, уж, понятно, не из Лилипудании, — засмеялся командир. — После боя познакомлю тебя с ребятами. Если, конечно, будет с кем знакомить. — Он повернулся к сопровождающему Нексе бойцу: — Почему наш гость без каски?

— Не нашлось на мою башку, — вступился за него Нексе. — Ты же видишь, какой купол.

— Что слышно в лучшей из подлунных стран?

— Лилипуты злобствуют…

— Знаю. Они грозятся пересажать всех нас, когда мы вернемся.

— Пусть только попробуют!.. — Голос Нексе тонет в реве танковых моторов.

— А вот и танки! — радостно вскинулся комбат.

Моторы смолкают, слышатся возгласы, шутливые выкрики. Хрипловатый мужской смех. В проходе показался командир танковой группы, молодой, веснушчатый крепыш. Он подошел и что-то коротко сказал комбату по-испански. Тот ответил с воинской краткостью и пожал танкисту руку. Танкист снял матерчатый шлем. Костром вспыхнули его ярко-рыжие волосы. Смутное волнение охватило Нексе. Но тут и танкист увидел его, светляками загорелись зеленые глаза:

— Папа! — сказал танкист.

Они обнялись.

У комбата от удивления отвалилась челюсть. Несколько испанских фраз Рыжего прояснили ему мозги.

— Знаешь, что он сказал? — обратился комбат к Нексе. — Из приюта имени Андерсена-Нексе один путь — в батальон имени Андерсена-Нексе.