Беда - Страница 13

– Точно, это я, – сказал он. – Чтите мою силу.

– Откуда такая фамилия?

Он проглотил кубик льда.

– Тоже ошибка. Штейн. Так записали на Эллис-Айленде.

– Сплошные ошибки, – сказала она. – Это нас роднит.

Он улыбнулся и отпил глоток.

– Хотя бы имя настоящее, – сказала она. – Не то что «Жжонс».

– Необычное, – согласился Джона, – но сойдет.

– В нем есть смысл. А мне приходится по пять-шесть раз перезванивать в банк, чтобы правильно оформили кредитку. Фотография на водительских правах – ужас ужасный, но не стану же я заново оформлять документы. Паспорт, счет в банке, диплом, любые тесты, которые надо подписать, – нигде, никогда мою фамилию не пишут правильно. Даже спам я получаю не на ту фамилию. Еще по одной?

Он заглянул в стакан и удивился, увидев, что там пусто. Когда он в последний раз пил под будний день? Никогда, ни разу, с тех пор как поступил в медшколу. Кое-кто из однокурсников мог явиться на дежурство с похмелья, но только не он. Он – Человек Ответственный.

С другой стороны, расслабиться, пусть искусственно, ему не помешает. После такого дня. Он тоже человек. А его заставляют работать на износ. И еще Ханна, и Джордж… в худшем случае он крепко проспит эту ночь, а это же облегчение после стольких ночных кошмаров.

Он кивнул, и она направилась к бару.

Пока она ждала у стойки, он присматривался к ее фигуре. Изящная, волосы рассыпаны по плечам. На спине угадываются очертания повязки. Его так и тянуло притронуться к ней.

Она вернулась с напитками и миской орешков.

– Спасибо, – сказал он.

– Вы спасли мне жизнь. Расплачусь парой стаканов джина с тоником.

– Нормально. – Он отпил глоток. – Тем более их тут разбавляют.

– Знаю. Извините, – вздохнула она. – Было неплохое местечко. Интересные люди. Моя мама целовалась с Лу Ридом у той стены.

– Неужто?

– В моем детстве Ист-Виллидж был еще Ист-Виллиджем, а не парком аттракционов, как сегодня. – Она закусила губу. – Не хотела вас обидеть. Извините.

– За что извиняться? Я живу здесь, потому что так дешевле.

– У тетушки с субсидируемой квартплатой?

– У друга с собственным трастовым фондом.

– О! – протянула она. – Исчезающий вид.

– Он был под кайфом? Когда вы пришли?

– Подожду результата моего анализа.

Он расхохотался, струйка джина с тоником потекла по подбородку на стол. В смущении он потянулся за салфеткой – салфетки не оказалось на столе. Потому что она уже взяла ее и вложила ему в другую руку. Он утерся.

– Классно.

– Чего волноваться? Все кайфуют. Как там в песне поется?

Он опять рассмеялся.

– Он – Ланс его зовут, – он пять раз в неделю ходит в кино с девушкой, не с подружкой, а с коллегой-режиссером, познакомились на фестивале. Обкурятся и топают в BAM, «Фильм-форум» или в «Ангел…» – как его, бишь? Не припомню.

– «Ангелику».

– Именно. – Тут же раскаявшись в том, что оклеветал друга, он добавил: – Он хороший парень. Пустил меня жить всего лишь за коммуналку. И он умный. Потерянный немного.

– Знаю таких.

Недовольный собой, он переменил тему:

– Значит, это одно из ваших местечек.

– Было прежде. Народ тут толпился. – Она поглядела по сторонам: кроме них двоих, никого. – А теперь… печальная пустыня, верно? Хотя еще, наверное, рано.

Ее слог вызвал у него улыбку. Печальная пустыня. Иные ее выражения словно прямиком заимствованы у Бронте, все в кружевах, но точны и уместны. И она старается, да никак не может, замаскировать отличное образование.

Так зебра – она черная в белую полоску или все-таки белая в черную?

– Вообще-то я уже более двадцати пяти лет здесь не бывала, – уточнила она.

– Погодите. Вам сейчас тридцать?

– Тридцать один.

– Тридцать один минус двадцать пять – вам тогда было шесть?

– Более двадцати пяти лет, – уточнила она. – Еще меньше. Три, четыре.

– Родители водили вас по барам с трех лет?

– Они считали неправильным оставлять ребенка с няней.

– Это… – Все ссылки на общепринятые нормы, какие лезли ему в голову, внезапно показались мещанскими. Вместо упрека он предпочел конкретный вопрос: – И вы что-то помните?

– Разве такое забывается?

– Но три года – это слишком мало, чтобы… чтобы запомнить.

– Я помню себя с полутора лет.

Он поставил стакан на стол.

– О’кей. Этого не может быть.

– Очень даже может. Помню себя на качелях во дворе, где жили дедушка с бабушкой. Я была одета в розовый комбинезон, отец вертел передо мной пластмассовую уточку. В восемь лет я спросила его про эту утку. Он спросил: «Какая утка?» Пластмассовая, во дворе у дедушки с бабушкой. «Ах, та?» Он сказал, что они выбросили ее в тот же день, когда купили: она плохо пахла. В тот же день, – повторила она. – Я играла с ней всего один раз. Но я могла бы и сейчас нарисовать ее по памяти.

– Это реконструкция, – сказал он. – По фотографии или по рассказу отца.

– В тот день мы не фотографировались. И отец не вспоминал про эту игрушку, пока я не заговорила о ней. Он даже не сразу сообразил, о чем это я.

– Значит, про утку упоминала мама.

– К тому времени ее уже три года как с нами не было. Поцелуй Лу Рида увел ее в Сан-Франциско.

– Ваша мать сбежала с Лу Ридом?

– Ненадолго. Не думаю, чтобы этот роман затянулся.

– А потом?

– Она так и не вернулась. – Она откинулась на спинку стула, улыбнулась, скрестила руки на груди. – Безумие, но так оно и было.

– Ну и… ну. – Он прихватил горсть орехов. – На вашем фоне я – старый зануда.

– Глупости. Я хочу знать о вас все. Потому-то и пришла познакомиться. Правда, Джона Стэм, я должна понять, реальный ли вы человек.

– Реальный.

– Но то, что вы сделали, – это необычно. Незаурядно. Вы сами это понимаете?

– Да ладно.

– Не принижайте. Благодаря вам я осталась жива.

Он поднял глаза:

– Это хорошо.

– Спасибо, – сказала она.

– Был рад. – Он чуть было не добавил из скромности: «Я бы сделал это для кого угодно», однако, глядя на нее – точеная шея, фарфоровые ушки, – засомневался, а правда ли это. Будь она уродиной – или если бы резали не ее, а Рэймонда Инигеса?

Он сказал:

– Сперва расскажите мне о себе.

– Итак, в последнем эпизоде моя семья пала жертвой «Велвет Андеграунд»[5]. С этого момента, увы, сюжет несколько провисает. Мой отец торговал автомобилями и продолжал торговать ими после развода с матерью. Я училась в школе, потом в университете. Получила диплом. Потом жила в Бруклине, пока он не превратился в Бруклин. В данный момент я обитаю в огромном псевдогородском наросте под названием Хобокен.

– И вы из такой дали приехали ко мне, – сказал он. – В старый парк аттракционов.

Она улыбнулась:

– Самое малое, что я могла сделать.

– В каком университете вы учились?

– В Йеле.

– Ничего себе.

– Lux et veritas[6].

– Моя сестра училась там, – сказал он. – Девяносто четвертый, что ли, год. Ее зовут Кэтрин или Кейт. Кейт Хаузман. В браке она Хаузман. А тогда она была…

– Кэтрин или Кейт Стэм? – предположила она.

– Угу. – Он посмеялся собственной глупости. – Именно.

– Мне это имя сразу показалось знакомым. До чего же тесен мир! Вы обратили внимание, что все сверхобразованные белые ньюйоркцы так или иначе знакомы друг с другом?

Он хихикнул:

– Теория шести рукопожатий. Даже двух.

– Я помню вашу сестру. Она пользовалась популярностью.

– Точно.

– Скажите еще, что и замуж она вышла за однокурсника, совсем бы великолепно.

– Не-а. Парень из бизнес-школы. Немец.

– Прямиком из Фатерлянда?

– Родился в Берлине. Работает в Deutsche Bank. Они живут в Гринвиче, растят дочку. Гретхен сейчас два с половиной, и она снова беременна – то есть Кейт, а не Гретхен. – Он перевел дух. – Вот, собственно, и все.