Бандитский Петербург - Страница 21

Однако даже беспрецедентно высокие (особенно по нынешним меркам) срока уголовной ответственности за участие в подобных преступлениях не могли сдержать бурного роста уличного группового хулиганства. Между тем начиная с 1937 года практически все хулиганские дела стали классифицироваться как контрреволюционные преступления (ст. 58 УК РСФСР). Отныне в действиях хулиганов при желании можно было запросто усмотреть политическую подоплеку. А ну как они «пытались запугать лучших ударников, чтобы подорвать дисциплину на социалистическом предприятии»? Впрочем, политический подтекст к концу 1930-х стал усматриваться в большинстве совершаемых преступлений, а судебные заседания все чаще стали перерастать в показательные публичные процессы над вредителями и врагами народа.

Страна Советов упорно не желала признавать тот факт, что успешный процесс формирования социалистического общества автоматически не влечет за собой повальное снижение преступности. Тем более в таких крупных городах, как Ленинград и Москва, со свойственным мегаполисам традиционно большим количеством совершаемых правонарушений. Однако идеология требовала, чтобы советский человек в обязательном порядке боролся с обывательским чувством страха перед уголовным элементом. Неслучайно в 1930-е годы со страниц газет начинали исчезать разделы криминальной хроники, закрывались такие популярные ранее издания, как журнал «Суд идет!». Тем самым намеренно скрывались факты имевших место преступлений, дабы у советского человека поддерживалось иллюзорное ощущение защищенности от уголовного мира. Хроника происшествий как особый газетный жанр в советской печати также была практически изведена. Ее вытеснили подробнейшие, нередко многостраничные описания бесконечных процессов над врагами народа – шпионами, вредителями, троцкистами, расхитителями колосков и проч.

Одновременно государство продолжало закручивать гайки по отношению к своим согражданам. 10 августа 1940 года вышел указ Президиума ВС СССР «Об уголовной ответственности за мелкие кражи на производстве и мелкое хулиганство». Согласно этому указу в городах создавались дежурные камеры народных судов. В Ленинграде первая такая камера появилась в Дзержинском районе. Она работала с раннего утра до глубокой ночи, уголовные дела в ней слушались без предварительного расследования, а выносимые приговоры были весьма суровы.{ Например, за нецензурную брань в закусочной некто Попов был осужден на 1 год, а некто Кузнецов, который 21 августа 1940 года ударил чемоданом по лицу гражданина Сахарова, уже 22 августа был осужден на 3 года тюремного заключения с запрещением после отбытия наказания в течение 4 лет проживать в главных городах СССР.} Дебоширы и хулиганы пропускались через дежурные камеры без традиционной юридической волокиты: сегодня в камеру, завтра в суд, послезавтра на этап.

Подобные меры возымели нужное действие, и к началу 1941 года на улицах Ленинграда был установлен образцовый порядок, о котором до сих пор с упоением вспоминают оставшиеся в живых старожилы. Однако стоило ли таких жертв внедрение широкой культуры в массы, вопрос, мягко говоря, спорный. Притом что жертвами порядка как раз становились те самые работяги, которые в принципе и так были двумя руками за идею. А вот на матерых уголовниках такие фишки, как правило, не срабатывали. Они без лишней надобности по улицам города не слонялись, нецензурно на людях не выражались и селедкой по морде (в отличие от «отъявленного хулигана Смородинова», который «беспричинно приставал к сидящему на скамейке гр-ну Бурдилову и даже ударил его селедкой по лицу») никого не лупили.{ А вот хулигану Смородинову по кличке Ханжа за такое непотребство в дежурной камере влупили полновесный пятерик.}

Впрочем, матерыми уголовниками их следовало бы называть с некоторой натяжкой. Судите сами – если верить официальной милицейской статистике тех лет, то за весь 1936 год в городе было совершено только два (!) вооруженных ограбления. Преступники, которых, кстати говоря, вскорости задержали, отняли деньги у владельцев двух маленьких магазинов. Статистика – она, конечно, вещь деликатная, однако порядок цифр (единицы в год против нынешних сотен в месяц подобных преступлений) говорит сам за себя.

Так что с учетом складывающейся обстановки многим матерым приходилось переквалифицироваться в банальных расхитителей социалистической собственности. Кстати, именно среди этих типов, если верить печати тех лет, преобладали «остатки враждебных контрреволюционных элементов». Они занимались очковтирательством и тратили народные деньги исключительно на коллективные пьянки и кутежи. Кулаки-лишенцы подделывали расчетные знаки торгсина, сын расстрелянного белобандита и бывший колчаковский офицер организовали преступную группу, которая путем подлогов и злоупотреблений причинила государству ущерб на сумму 614 рублей…

Однако проворачивать подобного рода аферы становилось достаточно обременительно, да и боязно, поскольку крупно погореть в те годы можно было практически на любой ерунде. В эти годы не только милиционеры, но даже и прокуроры, несмотря на свою крайнюю загруженность, что называется, не пренебрегали мелочами жизни. Со страниц «Ленинградской правды» в сознание людей внедрялась мысль, что советский прокурор тесно связан с народом и твердо защищает интересы граждан, а потому ленинградцы ходили жаловаться к прокурору охотно и часто. Результаты этих жалоб сказывались незамедлительно. Стоило покупателям магазина «Шелкосбыт» заявить, что отсюда с черного хода утекают шелковые галстуки, как против директора возбуждалось уголовное преследование. Как водится, подобные жалобы приобретали подчас характер доносительства: «В ателье № 1 под видом массового производства сшито 10 костюмов для друзей и знакомых заведующего. Необходимо вмешательство районной прокуратуры». Подпись – неразборчиво. А что делать – всем хочется ходить в хороших костюмах…

Между тем в уголовном мире Советской страны наступало новое время – время тоталитарного государства, которое брало на себя основные функции насилия по отношению к своим гражданам. Уголовный мир уже не мог конкурировать с безжалостной машиной и начинал перестраиваться. Группировки жиганов и урок по всей стране сливались (мирно или кроваво) в шайки, базировавшиеся на новых понятиях. Наступало время воров в законе. Однако в крупных городах, особенно в таких как Москва и Ленинград, государство продолжало держать руку на пульсе особенно жестко – ни о каких ворах в законе и организованной преступности в те годы здесь вообще и речи идти не могло. Блатным в городе особо развернуться не давали.

Но тут грянул июнь 1941-го, и блатным стало не до новых понятий, а простым горожанам – не до хороших костюмов. Город ожидала девятисотдневная блокада.

Осенью-зимой 1941 года участковый милиционер Куйбышевского района города Ленинграда Тимофей Гурченок завалил свое руководство заявлениями с просьбой отправить его на фронт. На последнем таком заявлении начальник отдела кадров, не выдержав, поставил жесткую резолюцию с угрозой отдать участкового под трибунал как «саботажника», уклоняющегося от ответственности по поддержанию правопорядка на вверенной ему территории…

Этот эпизод – не просто факт биографии конкретного «государева человека», доведенного голодом до той степени отчаяния, когда передовая, в сравнении с жизнью в осажденном городе, мнится раем. Это история о сотрудниках ленинградской милиции в целом. О тех из них, кому в суровую блокадную пору приходилось в первую очередь СЛУЖИТЬ, и только потом – ВЫЖИВАТЬ…

Перед войной в штате ленинградской милиции состояло 13,5 тысяч человек. Но уже к началу июля 1941-го ушло добровольцами, либо было мобилизовано по военкоматовским повесткам почти пятнадцать процентов личного состава. Эта цифра продолжала расти вплоть до 10 июля, когда появилось согласованное с Наркоматом обороны указание НКВД СССР о бронировании сотрудников милиции и приравнивании службы в милиции к службе в Красной армии. Тогдашний начальник ленинградской милиции Евгений Грушко разослал во все городские милицейские подразделения письма с грифом «секретно», где потребовал от руководителей на местах «провести соответствующую разъяснительную работу и прекратить уход добровольцев на фронт». И всё же в конечном итоге почти две трети сотрудников ленинградской милиции оказалось на полях сражений.{ Спешно переброшенных в сентябре 1941 года на самые ответственные участки фронта ленинградских милиционеров немцы поначалу восприняли как «флотское подкрепление русских». А все потому, что полевого армейского обмундирования не хватало и какое-то время милиционеры воевали в своих синих гимнастерках и шинелях. Уже после войны, в мемуарах уцелевших немецких военачальников, боевые качества «полицейских частей», защищавших Ленинград, оценивались весьма высоко.}