Банда - Страница 84

Девушка кивнула и только по этому ее жесту он убедился, что она его слышит.

— Сколько вас было в квартире?

— Двое.

— И никого больше, ни единой души?

— Только двое.

— Кто-то входил, уходил, посещал вас... Почтальон, слесарь, милиционер... Обычно эти люди не вспоминаются..

— Никого не было.

— Вы что-то затевали на этот вечер?

— Ужин... — она беспомощно махнула рукой. — Ужин... — Даша обвела глазами кухню, где все стояло в неприкосновенности — тушка кролика и две бутылки сухого вина.

— Заварзин никуда не торопился?

— Нет... У нас долго не получалось встретиться, он все время был занят, а сегодня сам позвонил... Давай, говорит, повидаемся... Давай, говорю... Он сказал, что у него все есть, брать ничего не надо... И действительно — вино, мясо, сыр, рыба...

— А почему вино не в холодильнике? — спросил Пафнутьев. — Белому вину положено быть в холодильнике. Тем более в такую жару...

— Оно и было в холодильнике... Я его вынула, уже на стол собиралась поставить... И слышу — в комнате грохот...

— Грохот?

— Ну, да... Такой, когда, знаете, падает человек... Я бросилась в комнату, а он катается... И это... умирает, — она обхватила лицо руками.

— А выстрел? Выстрел не слышали?

— Не было выстрела.

— Да, — Пафнутьев был явно озадачен. — Может быть, тихий... Вроде щелчка... А?

— Не слышала... А вот грохот был... Я бросилась к нему, думала, что он упал и ударился, но когда перевернулся лицом вниз, я увидела затылок... Там сплошная дыра...

Пафнутьев помолчал, давая возможность Даше справиться с рыданиями, прошел в комнату, еще раз все осмотрел, и взгляд его упал на опрокинутую табуретку. Он только сейчас увидел ее. Табуретка была явно лишней в этой ухоженной дорогой квартире. Мягкая мебель, полированные поверхности, золотистые шторы, видеотехника... И табуретка. Он подошел к ней, присел на корточки и, не прикасаясь, начал рассматривать. Нет, ничего особенного он на ней не увидел.

— Грохот, — проворчал он вслух, — надо же, она услышала грохот... Если я сейчас упаду, никакого грохота не будет... Упадет мешок с травой и только... Грохот может произвести табуретка, если ее хорошо грохнуть об пол... Или человек. Если, опять же, грохнется с высоты... Виталий, — обратился он к Худолею, — сделай, будь добр, снимочек от двери к окну, только, понимаешь, чтобы захватить всю комнату, я знаю, есть у тебя такой широкозахватный объектив.

— Будет чуть искривлено... Не страшно?

— Ничего... Главное, чтоб все на одном снимке. Усек?

Пафнутьев снова прошел на кухню. Дашу он застал в той же позе — она сидела, закрыв лицо ладонями.

— Опять я, — сказал он, присаживаясь, — Даша, милая... Простите за настырность... Вот вы мне сказали, что, дескать, первая ваша мысль была, что он упал и ударился...

— Мне так показалось.

— А откуда он мог упасть?

— Не знаю... — она первый раз посмотрела на Пафнутьева заплаканными глазами. — Почему-то подумалось.

— И вы не поссорились?

— Нет, — она покачала головой. — Когда долго не видишься, какие ссоры...

— Долго — это сколько?

— Наверно, больше недели не виделись.

— Давно знакомы?

— Около года... Мы на корте познакомились... Но... Как вам сказать... Это было мимолетное знакомство. И только месяц назад мы стали...

— Понимаю. А замуж он вам не предлагал?

— Нет, но... Разговоры о будущем были. Хорошо бы туда поехать, хорошо бы вдвоем по Средиземному морю...

— Это было всерьез?

— Думаю, да.

— А как вы думаете, Даша, что произошло? Как это могло случиться? Ведь ни в какие же ворота!

— Понятия не имею! Ничего не могу понять!

— Вы уверены, что ни к чему в комнате не прикасались до нашего приезда?

— Что вы имеете в виду? — она повернулась к нему.

— Ну... Например, окно было распахнуто, но когда все это случилось, вы закрыли окно, задернули штору...

— Нет-нет! Чтобы пройти к окну, чтобы пройти в комнату, мне пришлось бы переступить через него... А я как увидела, так сразу сюда...

— А как же позвонили? Ведь телефон в глубине комнаты?

Даша молча показала на неприметный телефончик в виде подвесной трубки с кнопками.

— Понятно, — несколько смущенно кивнул Пафнутьев. А про себя опять подумал: “Третий труп. Неужели не последний?"

В кабинете Первого находился журналист, их разговор затягивался и Голдобов нутром чувствовал, что это плохо. Уж коли он шастает не по правовым коридорам, не в прокуратуре и в милиции, а сидит здесь, то хорошего здесь мало. Значит замах не на плохое ведение следствия, значит, замах покрупнее...

В приемную входили люди, о чем-то договаривались с секретаршей, но Голдобов их не слышал. Барабаня пальцами по чемоданчику, он еще и еще раз просчитывал задуманное. Не все казалось ему надежным, но отказаться тоже было нельзя. Уже нельзя. И потом, в атаке ему всегда везло.

Открылась дверь и из кабинета вышел Фырнин. Голдобов остро глянул на него и успокоился. Существует такое испытание для шахматистов — им дают взглянуть на шахматную доску в течение одной секунды и после этого предлагают оценить позицию. Так вот, этой секунды бывает вполне достаточно, чтобы уверенно сказать о преимуществе черных или белых фигур. Потом, при изучении позиции игроки найдут и скрытые возможности, и тайные замыслы, и коварные ходы, но первое впечатление, секундное, всегда оказывается верным. Голдобов смотрел на Фырнина не более секунды и вывод сделал — безопасный, управляемый или уж, во всяком случае, покупаемый человек. Простодушная улыбка, румянец от волнения — как же, пообщался с первым человеком края. Голдобов с улыбкой наблюдал, как Фырнин подошел к столу секретаря, суматошно шарил по карманам в поисках командировочного удостоверения, которое надо отметить, иначе ему в редакции не выдадут суточных, как заискивал, прося отметить не сегодняшним днем, а завтрашним...

Вывод Голдобова был тверд и суров. Но он ошибся. И в этом не было его вины. Просто ему не приходилось сталкиваться с такими вот мягкими, беспомощными в общении людьми, которые, однако, садясь за свой письменный стол, превращались в людей отчаянных, рисковых и весьма самоуверенных в выводах и заключениях. А улыбку, потерянный вид, бестолковость можно было бы назвать маскировкой, если бы все это не было искренним. Голдобов привык общаться с другими людьми — напористыми, цепкими, которые всегда держат в кармане козырь для любого, с кем придется встретиться.

— Входите, Илья Матвеевич, — сказала Вера.

— Да вот сначала надо поприветствовать Валентина Алексеевича, — широко улыбнулся Голдобов, гордясь способностью запоминать имена.

— О! А я к вам собрался... В Управление...

— Собираетесь писать статью?

— Не то чтобы собираюсь, но если уж так случилось, то ведь это...

— Значит, еще не решили?

— Знаете, Илья Матвеевич, вот я и хотел об этом с вами поговорить... Решить-то решил, статья будет, но некоторые положения требуют...

— Проверки? — подсказал Голдобов нетерпеливо, уже держась за ручку двери, ведущей в кабинет Первого.

— Нет, я уже все проверил... В общем-то, факты подтвердились, да и Иван Иванович их не отрицает... Он одобрил мои намерения. Речь идет о согласовании формулировок, выводов, если позволите так выразиться...

— Боже, какой дурак! — простонал про себя Голдобов. — Похоже, в газеты идут люди, которых до этого успели выгнать из десятка контор. И, не желая отказать себе в удовольствии, он спросил:

— Скажите, вы до газеты работали где-нибудь?

— О! — Фырнин махнул ладошкой. — В десятке контор! И отовсюду выгнали!

— Что так? — вежливо удивился Голдобов. Будь он менее самоуверенным, мог бы сообразить, что человека, изгнанного из многих учреждений, надо особенно опасаться. Уж если изгоняли, значит находили в нем что-то неприемлемое, значит, почему-то не уживался. Но Голдобову было не до столь сложных рассуждений. Слишком многое свалилось на него последнее время, чтобы он мог позволить себе проявлять опасливость и неуверенность. Этот небольшой разговор лишь убедил его в собственном превосходстве, утвердил в правильности принятого решения.