Баллада о дипкурьерах - Страница 18

— Зачем тебе знать?

Джемаль-паша начинает злиться.

— Должен же я знать, кто меня охраняет.

— Не волнуйся. Доставлю тебя в Кабул живым и невредимым.

Турок резко дёргает уздечку. Окидывает быстрым взглядом глубокое ущелье и останавливает лошадь. Аршак проезжает вперёд. За ним осторожно трогается спутник.

Наконец Кабул. На склонах прилепились глинобитные плоскокрышие слепые домики — ни единого окошка наружу. Казалось, что кто-то давно рассыпал по горам жёлто-бурые саманные кирпичи. Только купола минаретов были яркие, будто их накрыли лоскутами лазурного неба.

В Кабуле об Аршаке, его смелости и лингвистических способностях доложили послу. Посол вызвал к себе Баратова, долго беседовал с ним, а под конец предложил стать дипкурьером.

— Коня мне оставите? — спросил Аршак.

— Оставим.

— Согласен.

Так началась дипкурьерская служба комсомольца братова.

Всё испытал: караванные тропы, узкие дороги по отрогам Гиндукуша, верблюды, лошади, слоны: они тащили в Кабул для советского посольства разобранный самолёт.

А сколько было неожиданных выстрелов из-за угла, с обрывов Гиндукуша. «Я смотрел по сторонам зорче орла, — говорил Аршак. — Зазеваешься — схватит/ тебя пуля». Вот что вспоминает об одном из таких эпизодов писатель Н. Равич в книге «Молодость века»: «Однажды я и Аршак Баратов ехали верхом по Кандагарской дороге. Она была довольно оживлена днём и пустела к вечеру. Мы попали на неё уже после заката солнца. Вдоль дороги тянулись сады к огороды, отделённые от неё глиняной стеной в метр или полтора высотой. Мы ехали, о чём-то разговаривая. Вдруг грянул выстрел, и ухо «кушкинской» лошади окрасилось кровью. Под Баратовым шёл великолепный карабаирский конь Ширин. Мы живо повернули лошадей и увидели человека в белой одежде и чалме, державшего в руках ещё дымившееся ружьё. Перескочив через стену, мы помчались по довольно длинному огороду. Но на нём были разбросаны шалаши и хибарки. В вечерних сумерках человек с ружьём пропал, точно сквозь землю провалился…»

Кто стрелял? Человек, принявший двух советских за англичан? Агент, подкупленный колонизаторами, для которых Советская Россия была самым опасным врагом?

… Тянется грозный узкий уступ — такой узкий, что лошадь даже без вьюков едва проходит. Справа поднимается, как говорит Баратов, «до самого аллаха» отвесная каменная гора, слева — глубокая пропасть «до самого ада». Аршак шагает за лошадью, крепко схватив рукою конский хвост. Случалось, лошадь срывалась вниз, и тогда Аршак продолжал путь пешком. Или совсем один шёл со случайными попутчиками, которые даже не догадывались, что среди них гражданин красной России: ведь говорит так, как они, по-афгански.

Несколько лет отданы нелёгкой, опасной службе.

Не раз и не два он пересекал Афганистан по извечным караванным тропам, по единственно возможному пути (за исключением одного случая — необычного, чрезвычайного). Дорога была всё та же, но каждая поездка непохожа на предыдущую. То он был в пути совсем один, то вдвоём, с напарником-дипкурьером… Нередко их охраняли афганские солдаты. Иногда Аршак «кочевал» с верблюжьим караваном. А то случалось сопровождать кого-нибудь из соотечественников: либо в Кабул, либо на Родину. И всё врезалось в память! Разве забыть, как он вёз из Кабула Николая Князева, который, доставив из Москвы диппочту, заболел тропической лихорадкой? Лекарств не было. Дипкурьеру становилось всё хуже и хуже. Посольство решилось на самое крайнее: тяжелобольного отправить в Москву. Если Князев выдержит переезд через Афганистан — его жизнь будет спасена.

— Что тебе нужно в дорогу? — спросили Аршака.

— Два коня и бурдюк воды.

Баратов сплёл из прутьев носилки, прикрепил их к сёдлам. Ещё сделал козырёк, который прикрывал лицо Николая от палящего солнца. Время от времени поливал товарища водой, давал пить. Так и повёз Князева.

Рабат — караван-сарай — был такой желанной передышкой! Под его глиняными сводами становилось легче. Баратов мог напоить и накормить товарища.

— Держись, друг, скоро будем дома!

Слышал ли больной эти утешительные слова?

Он бредил. Ему виделась то Москва, то Кабул, то караваны. Он бросал руки на грудь и спрашивал о каком-то диппакете, искал его. Тогда Баратов давал Князеву брошюру, взятую в посольстве (это была история Афганистана):

— Вот он, пакет, не волнуйся. Держись! Никакой аллах нам с тобой не поможет. Нам с тобою надо надеяться только на собственные силы.

Аршак приподнимает голову товарища и льёт ему в рот воду тонкой струйкой.

— Скоро Кушка, вон за тем перевалом уже Кушка, там доктор. Держись, Николай!

После первого трудного перехода Баратов решил везти Николая ночью, когда спадёт жара. И они двигались под тёмным звёздным небом. Однажды им встретился отряд афганских кавалеристов. Они тоже направлялись на запад. Теперь Баратову стало легче: афганцы помогали на перевалах, и за ночь путники проделывали гораздо больший путь.

Сколько стоили Баратову те дни и те ночи! Он довёз товарища до Кушки, а оттуда — уже поездом в Москву.

Несколько дней в столице. И снова на восток. Короткая передышка в Кабуле, и Аршак Баратов привычно седлает коня. Теперь он везёт диппочту в Москву. Он не один: рядом с ним на другом коне женщина. По долинам, плоскогорьям ехали рядом, а когда дорога на краю обрыва суживалась в тропу, шагали по каменистым коварным выступам Гиндукуша, держась за конский хвост — так верней: не полетишь в пропасть…

Перед подъёмом всадники всегда спешивались, это был закон гиндукушских перевалов: «Надо беречь сердце лошади, в этом сердце лошади — твоё сердце», — говорят афганцы.

В рабатах Аршака встречали как старого знакомого.

— Салам алейкум, Барат-хан. Что везёшь?

— Хрусталь.

И Аршак указывал на свою спутницу.

Это была Лариса Рейснер. Баратов многое знал о Ларисе Рейснер — и от неё самой, и от других работников посольства.

Знал, как в дни Великого Октября она была среди штурмовавших Петропавловскую крепость, как потом, в грозные годы гражданской войны, она — боец, разведчик, сестра милосердия, командир. Это она, Лариса Михайловна, бесстрашно стояла под артобстрелом на палубе миноносца Волжско-Камской флотилии, продвигавшегося к Царицыну. Это она воодушевляла десантные отряды матросов под Чистополем, учила матросов-разведчиков верховой езде, пустившись в такой галоп, что за нею никто не мог поспеть…

Это Лариса Рейснер с отчаянной смелостью отправилась в Казань, занятую белыми, проникла в их штаб и ускользнула из лап вражеских контрразведчиков, проявив редкую решимость и находчивость. Это она,

Лариса Рейснер, единственная женщина в истории военного флота, была комиссаром Главного морского штаба!..

Нетрудно представить, сколько восхищения вызывала у семнадцатилетнего Аршака Лариса Рейснер — большевик, закалённый боец революции. Она сама избрала своим «телохранителем» Баратова и специально дожидалась в Кабуле дня, когда Аршак повезёт очередную диппочту в Москву.

Почему выбрала именно его, Баратова?

Когда я спросил об этом дипкурьера, он сперва пожал плечами. Потом сказал:

— Дорогу знал, афганцы меня всегда хорошо принимали.

Баратов смог бы, пожалуй, преодолеть трудный и сложный путь через Афганистан даже с закрытыми глазами. Но главным всё-таки было другое: Лариса Рейснер безошибочно отличала настоящего, верного человека, которому можно довериться в самую трудную минуту, который ни перед чем не дрогнет, даже если это будет стоить ему жизни. Именно таким был Аршак Баратов. И ещё он был весёлым, неунывающим парнем. И ещё он любил хороших людей, привязывался к ним всей душой. А за Ларису Рейснер готов был в огонь и воду.

Вот почему они отправились вместе. Сперва по Кабульской долине — посольским автомобилем, а дальше — верхом на лошадях. Иногда они присоединялись к какому-нибудь каравану, поднимавшему к небу горячую пыль, иногда ехали только вдвоём.

На голове Аршака белела чалма. Лариса Михайловна иронизировала над такой экипировкой, но Баратов имел на этот счёт своё мнение.