Бабья доля (сборник) - Страница 29
Изменить размер шрифта:
«Шестнадцать строк об октябре…»
Шестнадцать строк об октябре —
о том, что иней на заре
прошел по листьям сединой,
о том, что лето за спиной.
Шестнадцать строчек о тоске —
о том, что брошен на песке
обломок легкого весла,
о том, что молодость прошла.
И вдруг, наперекор судьбе,
шестнадцать строчек о тебе,
о том, что с давних пор не зря
ты любишь ветры октября!
Шестнадцать строчек… Я живу.
Дубовый лист упал в траву.
Песок остыл. Ручей продрог.
А я живу!.. Шестнадцать строк.
Осенью
На огромной клумбе у вокзала,
ветром наклоненная к земле,
поздняя ромашка замерзала,
трепеща на высохшем стебле.
Выгибала тоненькое тело
и сопротивлялась, как могла.
Словно до последнего хотела
быть хоть каплей летнего тепла!
…Поезда вдали гудели встречным.
Люди шли, от ветра наклоняясь.
И ромашка чем-то бесконечным
показалась каждому из нас.
Чистой веткой молодой березки.
Тополиным пухом по весне.
Первым снегом. Брызгами известки
на еще не крашеной стене…
Не одно, наверно, сердце сжалось:
что поделать – каждому свое!
Только в сердце врезалась не жалость —
маленькое мужество ее.
На бессмертье я не притязаю.
Но уж коль уйти – не тосковать.
Так уйти, чтоб, даже замерзая,
хоть кому-то душу согревать.
Мать
Кого заботы молодили!
Кого от боли упасли!
Вон сколько ноги исходили,
и сколько руки донесли.
Вон сколько плакала, и пела,
и провожала, и ждала!
И ведь не старая была.
Да, видно, сердце не стерпело.
И мать сдалась.
И мать слегла.
В глазах – не горькое «прости»,
не жаль, не боль – одна тревога:
– Еще пожить бы. Хоть немного.
Ребят до дела довести.
Старая песня
Сядем, что ли. Выпьем, что ли.
Друг на друга поглядим.
Что такое бабья доля —
и о том поговорим.
Бабья доля – в чистом поле
бирюзовая трава,
незабудки на подоле
и на кофте кружева.
Бабья доля – прощай, воля!
Обручальное кольцо.
А еще бывает доля —
уголочком письмецо.
Вот тогда на нем сойдется
черным клином белый свет:
и жива, и сердце бьется,
а и доли больше нет.
Бабья доля – бабья доля.
Нас она не обошла.
В сорок третьем бабья доля
смертью храбрых полегла.
Полегла, да снова встала —
все по-бабьи поняла:
мир из пепла поднимала!
Ребятишек подняла.
Огляди края родные,
стань на волжском берегу.
Этой доли по России —
как ромашек на лугу.
И как выйдешь в чисто поле,
все припомни, оглянись —
этой доле, нашей доле,
бабьей доле поклонись.
«Поэты пишут: “Посвящается…”…»
Поэты пишут: «Посвящается…»
Все чаще пишут. Почему?
Как будто кто-то с кем прощается
и все, в чем перед кем-то кается,
сказать торопится ему.
Как будто кто-то не надеется на все,
чем властвовал вчера.
Не благоденствует: «Успеется!»
А точно чувствует: «Пора».
Что впереди – звезда неясная,
иль тот последний, смертный бой?
Но все святое, все прекрасное
успеть отдать, не взять с собой.
Вот мы и пишем: «Посвящается…»
«Тревогой, болью и любовью…»
Тревогой, болью и любовью,
и светлой радостью горя,
сияла роща Притамбовья
посередине сентября.
Она сияла, трепетала
над коченеющим жнивьем…
Так вот чего мне не хватало
в великом городе моем!
Лесного чистого рассвета,
тропы в некошеном лугу.
И вдруг подумалось: уеду.
Уеду! Хватит. Не могу.
Но только снова, только снова
замру у Вечного огня,
когда глазами часового
Россия глянет на меня.
Когда, родимые до боли,
как первый снег, как вдовий плат,
как две березки в чистом поле,
два этих мальчика стоят.
И боль немеркнущего света
все озаряет синеву…
Кому отдам? Куда уеду?
Кого от сердца оторву?
«Подожди, Пономаренко…»
Подожди, Пономаренко,
подожди – не уезжай!
Посмотри, звенит над Волгой
волгоградский урожай.
За Мамаевым курганом
колыхнулись ковыли.
Не от горя, а от песни
слезы к горлу подошли.
Хочешь знать, Пономаренко,
что сказал о нас народ?
– Без тебя он обойдется.
А без Волги – пропадет!
Люди скажут – как завяжут!
Я и в радость, и в беду
без кого угодно – выживу!
Без Волги – пропаду.
Заиграй, Пономаренко,
на ее крутой волне.
Заиграй такую песню,
чтоб мурашки по спине.
Чтоб неслась от Волгограда,
облетела полземли!
Чтоб не с горя, а от песни
слезы к горлу подошли.