Бабья доля (сборник) - Страница 20
Изменить размер шрифта:
«Всегда – встречая, провожая…»
Всегда – встречая, провожая —
и ты был прав, и я права.
А возле нас жила чужая,
на все способная молва.
Бывало так: беда случалась.
Работа вдруг не получалась.
Молва всегда бывала там —
самозабвенно возмущалась
и шла за нами по пятам.
Бывало горько. Я молчала.
Молва вздыхала и ворчала
вокруг молчанья моего:
«Она глупа – она прощает…»
«Она умна – не замечает…»
Я все на свете замечала
и не прощала ничего.
А мы все вместе! Век ли, миг ли,
или пятнадцать лет подряд!
– Что ж, им легко – они привыкли! —
о нас с тобою говорят.
А мы молчим и знаем оба —
какого стоило труда,
чтобы вот так:
любовь до гроба,
а не привычка навсегда.
Мое вино
Виктору Урину
Не вспомню бед, обид и вин.
Упрек не повторю.
Сухих и, значит, легких вин
тебе не подарю.
Пусть ночь пройдет. И сто пройдет.
И где ты – все равно.
Тебя все ждет, тебя все ждет
она – мое вино.
Она – не для того, кто слаб,
она – крепка, чиста.
Горька, как слезы русских баб,
как их любовь, проста.
Проста, горька и тяжела,
и от нее – больней!
Но – уж какая б ни была,
а ты вернешься к ней.
Тебя прошу не о любви,
а только об одном:
ее ты водкой не зови,
зови моим вином.
А мне – не нужно ничего.
И даже все равно —
чиста ли совесть у того,
кто пьет мое вино.
Травиночка
Не какая роза алая
и не возле синих вод —
так себе, травинка малая,
в большом лугу живет.
Всех нарядов у травиночки —
сама как бирюза
да сверкучая росиночка —
горючая слеза.
А соседи у травиночки —
полынь да молочай.
Все бывало у травиночки:
и радость, и печаль.
Шелестели травы разные
вокруг своей сестры:
– Есть на свете звезды ясные,
зарницы да костры!..
Но упрямая травиночка
думала свое:
пусть никто, а только солнышко
посмотрит на нее.
Проходило мимо солнышко —
на север и на юг.
Но не плакала травиночка,
а пела на весь луг!
…Я была бы той травиночкой
на шелковом лугу.
Только я сегодня вечером
не плакать не могу.
Далеки дороги Родины!
Широк зеленый луг!
И уходит мое солнышко
на север и на юг.
«Но мне бывает в тягость дружба…»
Но мне бывает в тягость дружба,
когда порой услышу я,
что я жила не так, как нужно, —
мне говорят мои друзья.
Что мало песен написала,
что не боролась, а ждала,
что не жила, а угасала,
что не горела, а жила.
Что я сама себя сгубила,
сама себя не сберегла…
А я жила – тебя любила!
А я – счастливая жила!
Я не хочу начать сначала,
ни изменить, ни повторить!
И разве это так уж мало:
все время ждать,
всю жизнь любить?
Моя живая книжка
Она всех книг моих сильней
и людям, стало быть, нужней
моих стихов, моих поэм,
ещё не читана никем.
Пусть знаю только я одна,
как трудно пишется она,
и сколько вложено в неё.
Но в ней – бессмертие моё.
У этой книжки сто дорог,
и километры светлых строк,
и человечные слова,
и бесконечные права!
Я эту книжку не пишу —
я на руках ее ношу,
над ней пою, над ней молчу,
её молчать и петь учу.
Но не молчит она – поёт!
И мне работать не даёт.
Она болит – опять терпи.
Она зовёт – опять не спи!
Опять не спать до петухов!
Опять – увы! – не до стихов:
всю ночь кричит сынишка —
моя живая книжка.
Колыбельная
Баю-баюшки-баю…
Песню старую пою.
Песню долгую пою —
баю-баюшки-баю…
Баю-баюшки-баю…
Час пою, два пою.
Дочку милую мою
баю-баюшки-баю…
Баю-баюшки-баю…
День пою, ночь пою!
Дочку милую мою
баю-баюшки-баю…
Час пою, два пою.
День пою, ночь пою!
Дочка – баюшки-баю…
А мама выспится в раю.