Артемий Волынский - Страница 53

В других случаях Волынский с Черкасским стояли на своем, и Остерман вынужден был уступать. Например, Андрей Иванович настаивал на посылке в армию члена Военной коллегии генерал-майора Игнатьева для укомплектования полков и приведения их «в доброе состояние». Волынский и Черкасский сочли эту командировку нецелесообразной: «Игнатьева отправить невозможно для того, что он в нынешнее время для многих и так важных дел при Военной коллегии весьма потребен», — и генерал остался на своем месте.

Однако министр не собирался ограничиваться текущей политикой. После только что закончившейся Русско-турецкой войны Волынский и его «конфиденты» попытались наметить новый долгосрочный курс внутренней политики — в этом случае Артемий Петрович выступал как признанный политический лидер во главе группы единомышленников.

В механизме функционирования любой монархии «старого режима» действовали не только официальные лица и органы власти с громкими названиями, но и неформальные институты. Вельможи того времени заключали неформальные, но весьма влиятельные союзы, составляли придворные «партии»; вокруг милостивца-«патрона» группировались его родственники и приверженцы-«клиенты».

Некоторые исследователи пытались объяснить перипетии российской политической системы послепетровской эпохи борьбой сменявших друг друга или деливших власть нескольких «опорных» кланов (Салтыковых, Нарышкиных, Трубецких). Однако такая схема не всегда «работает», поскольку она основана исключительно на родственных связях, в то время как переплетения родства предполагали возможности выбора. К тому же историки уже подчеркивали эфемерность таких родственно-политических отношений, которые «использовались, когда это было выгодно, и забывались, когда это становилось политически целесообразно». Исследования показали, что в России существовал клиентелизм монархического окружения, родственный, земляческий, должностной.

Комплекс документов, сложившийся в связи с работой трех комиссий по делу кабинет-министра А.П. Волынского (двух следственных — «генералитетской» и для разбора финансовых злоупотреблений — и комиссии по «описи пожитков»), позволяет нам представить ближайшее окружение Волынского. Похоже, у Артемия Петровича не было опоры в лице родственников: былая клановая солидарность ушла в прошлое. Старая элита «государева двора» смогла приспособиться к новым требованиям государственной власти и сохранить как свой высокий статус на службе, так и размеры землевладения. Приток выдвиженцев (не из низов, а в первую очередь из рядов московского дворянства) порождал недовольство старых родов. Но при этом для политической культуры даже высшего слоя дворянства петровского и послепетровского времени характерно отсутствие корпоративной солидарности: состав придворных «партий» быстро менялся. К тому же новый порядок вел к возрастанию зависимости статуса и благосостояния дворян от воли монарха. Члены такой элиты рассматривали друг друга в качестве конкурентов в борьбе за карьерное продвижение. Незамкнутость же «служебной» элиты и высокие темпы ротации порождали неприязнь к «выскочкам» (хотя нередко аристократы сами были вчерашними выдвиженцами).

Всё это препятствовало складыванию сословной солидарности, что осознавалось просвещенными современниками. Князь М.М. Щербатов сетовал на упадок «духа благородной гордости и твердости» дворян, оставшихся под самодержавным произволом «без всякой опоры от своих однородцов». Так было и у Волынских: члены «фамилии» (включая нижегородского вице-губернатора Ивана Михайловича) не делали карьеру с помощью кабинет-министра и не были приближены ко двору. Сам Артемий Петрович в процессе «восхождения» нуждался в благожелательном отношении влиятельных персон и, по его словам, «стремился быть под первыми» — сначала заручился поддержкой С.А. Салтыкова, затем — К.Г. Левенвольде и Э.И. Бирона.

Эти отношения не отличались прочностью — из-за карьерного роста самого Волынского и изменения придворного счастья его «патронов». Если в начале своего пути Артемий Петрович прибегал к заступничеству «дяди» Салтыкова, то к 1735 году они поменялись ролями. Семен Андреевич хотя и оставался обер-гофмейстером, но был явно не в «кредите» и находился вдали от двора — на посту главнокомандующего в Москве. В сохранившихся письмах Волынский по-прежнему называл его «милостивым государем отцом», но родственной теплоты не было и в помине. Артемий Петрович коротко уведомлял адресата о своих «конюшенных» делах и не просил, а скорее давал поручения: узнать, как обстоят дела у племянницы Елены, «отрешить» от управления ее хозяйством майора Ивана Колычева, пристроить в город Скопин «управителем» дворцовой волости Ивана Чернцова. «Дядя» же в ответных письмах больше не поучал своего корреспондента, как раньше, а высказывал опасения, что тот на него может быть за что-то «сердит». Можно, пожалуй, сказать, что сановный «дядя» был достаточно далек от вознесшегося «племянника» — настолько, что следствие в 1740 году им даже не интересовалось.

Люди, окружавшие в последние годы Артемия Петровича, находились в разной степени близости к нему. Первый круг образовали его «конфиденты»: капитан флота и советник Экипажмейстерской конторы Андрей Федорович Хрущов (1691—1740); уже знакомый нам архитектор, полковник и гофбау-интендант Петр Михайлович Еропкин (1690-е — 1740); обер-прокурор Сената генерал-майор и генерал-кригскомиссар Адмиралтейства Федор Иванович Соймонов (1692—1780). К ним можно добавить также тайного советника и президента Коммерц-коллегии Платона Ивановича Мусина-Пушкина (1698—1742?) и генерал-майора и советника Военной коллегии Степана Лукича Игнатьева (7—1747). По показаниям дворецкого Кубанца, «в опеке» у министра состояли бывший командир астраханского порта, затем директор Московской адмиралтейской конторы, контр-адмирал, советник Адмиралтейств-коллегий и начальник Морской академии князь Василий Алексеевич Урусов (около 1690 — 1741) и капитан гвардии Василий Чичерин.

Только Еропкин «имел свойство» с Волынским через Нарышкиных. С ним, как мы знаем, Артемий Петрович был знаком давно. Еще раньше он должен был познакомиться со служившими в 1720-х годах на Каспии капитанами Урусовым и Соймоновым. Однако все они состояли на службе давно и «вышли в люди» самостоятельно. Во всяком случае, у нас нет оснований полагать, что чины (полковника у Еропкина в 1728 году, капитан-командора у Урусова в 1730-м, капитана флота у Хрущова в 1732-м, обер-штер-кригскомиссара у Соймонова в 1733-м, бригадира и генерал-майора у Игнатьева в 1727 и 1734 годах) получены ими при участии Волынского. Но к середине 1730-х их пути пересеклись в столице. С.Л. Игнатьев в 1734 году стал оберкомендантом Петербурга, а в 1735-м работал вместе с Волынским в следственной комиссии по делу вице-губернатора Жолобова. Он же вместе с П.И. Мусиным-Пушкиным был определен в 1739 году в комиссию, созданную для устройства конных заводов во владениях «синодального ведомства». Хрущов в 1735 году был отправлен с В.Н. Татищевым в Сибирь «для надзирания рудокопных заводов» и по возвращении служил вместе с Соймоновым в Адмиралтействе. Последний же наряду с Еропкиным в 1737 году вошел в число членов «Комиссии о Санкт-Петербургском строении», составившей генеральный план застройки столицы, в основу которого была положена трехлучевая система улиц-магистралей.