Арктический экзамен - Страница 38
Впервые за неделю знакомства с Борисовым Виктор подумал о нем нехорошо. Но теперь, размашисто сбегая по ступенькам — эх, сколько времени потеряно! — он старался притушить в себе это чувство, поскольку начавшийся день сулил перемену в его жизни.
Вот он вырвался из прежнего круга. Куда вырывался?
Город проснулся, оживал после недолгой ночи. Растекался из подъездов домов народ, заполняя улицы. Плотно теснился к а втобусным остановкам. В клумбах и газонах, политых на рассвете, уютно и свежо поблескивали на траве капельки влаги.
— Поехали! — сказал Виктор водителю и облегченно улыбнулся. — Поехали!
— Подумаешь, Гагарин! — хмыкнул тот. — Отыскал?
Грузовик громыхнул через мост, вырываясь на широкий тракт, оставив позади новые городские кварталы, над которыми поднималось отяжеленное, набрякшее спелостью солнце.
Опустив боковое стекло кабины, Виктор с наслаждением вдыхал влажный, прилипчивый ветерок, разгоняющий недавнюю сонную одурь. Впереди открывался неблизкий путь до Тобольска, где после первого этапа перегона встала в речном затоне плавучая электростанция, чтобы завершить оснастку. А там уж в Арктику, на Чукотку. Простор-то какой, черт побери!
Об этом просторе он думал и мечтал не однажды — пока электростанция строилась, — поначалу с робкой надеждой отправиться на ее борту в плавание. Со временем надежда крепла, делалась ощутимей и явственней, пока не стала реальностью его сегодняшнего бытия.
…О плавучих электростанциях много писали в газетах. А в эти дни проводов «Северянки» от заводского пирса — с особой значимостью. «Первые, впервые! — читал Виктор. — Были попытки на Западе приспособить старые морские баржи под плавучие энергетические установки, а вот в Советском Союзе кораблестроители и энергетики объединили усилия конструкторской мысли и создали уникальный корабль с газотурбинными установками. Строительство плавучих электростанций произвело настоящую техническую революцию на заводе. Возникший на месте старой купеческой верфи, он никогда еще не строил суда с двойным дном, никогда над старинным берегом сибирской реки Туры не возвышались суда, напоминающие высотные дома невиданной планировки и архитектуры…»
Давно ли, заказав пропуск, ходил Виктор Сапунов к заводской причальной стенке! Станция достраивалась на плаву. Широкий трап, похожий на строительные леса, обвитый шлангами и кабелями, соединял станцию с заводским берегом реки. Скоро — отплытие, проводы. Это укрепляло его намерения, пробирало холодком восторга, как в детстве перед прыжком в омут с высокой кручи, когда еще томит легкий озноб и страх, а потом, набрав полную грудь воздуха, уже — ни страха, ни волнения, лишь громкие вскрики собравшейся ребятни…
Давно ли, устроясь на лавочке во дворе общежития, поджидал он такие же ранние рассветы начала лета? И даже эти с воробьиный клювик ночи казались Виктору томительными и долгими.
Жизнь его, как чудилось, вошла в накатанную колею, вырулить из которой, казалось, не было ни возможности, ни настоящей воли. Он думал о промелькнувшей юности, когда дал себе зарок идти «неизведанной дорогой», не примеряясь к чужим оценкам и критериям, а приобретать собственные, заработанные, что называется, сердцем и опытом.
За недолгий свой век переменил он несколько мест жительства и профессий, подспудно накапливая этот опыт, пока не оказался в корреспондентах сельскохозяйственного отдела областной газеты. Здесь задержался он почти на три года. Начальство его хвалило. И вот теперь, кажется, опять все покатилось комом да кувырком.
— От добра — добра не ищут! — житейски мудро изрекала знакомая его студентка Света.
Да — а…
Окажись рядом проницательный друг и объясни Виктору теперешнее его состояние, он, наверное, и сам подивился бы. Но проницательного друга рядом не было, и Виктор как бы на ощупь в сумятице разгоряченного состояния своего интуитивно искал выхода нарождавшейся в нем новой энергии.
— Мне кажется, я занимаюсь не своим делом! — попытался объясниться он и с редактором. Тот стремился разубедить Виктора в его намерениях. Но… душе не прикажешь. И душа маялась…
Без прежнего задора отправлялся он теперь в газетные командировки, заполнял блокноты, угадывал в глазах мужиков недоверие к его пристальным вопросам, желание поскорей освободиться от корреспондента. Да, наверное, он воображал лишнее, возводил напраслину на себя, на мужиков, задерганных кампаниями и призывами бороться за хлеб, за мясо, за большое молоко. Будто они сами не знали, что надо — бороться!..
Заявление об увольнении редактор отдал на рассмотрение заведующего отделом. Тот заявление отложил и дружески пожурил, искренне веря, что делает полезные внушения:
— Виктор Александрович! Сейчас ты на виду, человек! Книжку стихов твоих издали. Слышал… Расти, Виктор, расти! А то кем станешь, когда уволишься?
Кем станет, он еще не знал. Но влекло, манило на живой простор, в глубину жизни. Вспоминалась деревенька Нефедовка, где в юности работал в рыбацкой бригаде. Виделась и «Северянка» — она совсем живая, реальная — в получасе ходьбы до берега Туры, стоит, поджидает отплытия! Кем он станет?.. Впрочем, он умел долбить лунки в метровом озерном льду, гнать подо льдом длинную жердь — норило, выбирать из морозной майны невод с рыбой. Умел водить машину и стрелять из всех видов стрелкового оружия, ходить строевым шагом, метать гранаты и снимать с поста часовых — этому научили на военной службе. Немного. Что еще? А еще он любил дороги, новые места. Они влились в его стихи, в первую тоненькую книжку, поселились, может быть, на не столь уютные, шероховатые ее страницы, напоминая о былом, о светлом, о печальном…
«Северянке» был уже назначен день и час отплытия. Да, ей, черт возьми, предстоял долгий путь — перегон по сибирскихм рекам и морям Ледовитого океана на самую Чукотку!
Виктор упоенно читал новый репортаж с завода, что выдали парни из промышленного отдела — «то, что надо!» — и опять подступала давняя мечта детства. О море мечтал, о море! Да он согласится на любую работу: драить палубы, таскать тяжелые смоляные канаты, чистить гальюны и крутить по командам капитана штурвал. И еще бог знает на что он согласится! Зато он станет на несколько месяцев членом корабельной команды, просто частицей корабля…
Не поздно ли — под тридцать лет — начинать все сначала? Но разве не была вчерашняя жизнь — грубая работа в рыбацкой бригаде, армия, заочный институт, газета, наконец — подготовкой, прелюдией к чему-то главному, просто жизнью, которая никак не мешала ему существовать на свете, любить и радоваться этой любви? Разве — сначала?..
Водитель подбрасывал «газку», вел машину умело, виртуозно обходя выбоины, помня о восьми сотнях яиц, упакованных в кузове отдельно — еще вчера новоиспеченный кок только и твердил ему, чтоб вез осторожно, не побил, не «зажарил» скоропостижно гигантскую глазунью.
Но наконец-то позади эти сборы и хлопоты — на жаре, с бесконечной беготней по начальству, с квитанциями и доверенностями, счетами и накладными, от которых вспухала голова, и вечером, приходя в свою одинокую комнатушку, падал он на диван и только потом, отдышавшись и полистав для уверенности раздобытый недавно поварской учебник, шел на кухню готовить себе ужин.
Надо же, корабельный кок!
Кто бы мог подумать!
И вот теперь мчал он на судно с запасом провизии, приблизительно рассчитанной на три арктических месяца; мчал на судно, которое сам недавно провожал из Тюмени от заводского пирса под грохот оркестра, под вспышки фотокамер не только местных, но и столичных корреспондентов. Как же, одна из первых в стране плавучая ТЭЦ!
Шумел заводской пирс. Народ теснился и напирал, подбираясь ближе к недостроенной барже, на которую взбирались ораторы в галстуках и черных пиджаках. Будто эстафетную палочку, передавали они из рук в руки микрофон, без запинки подытоживая «славные дела коллектива судостроителей, вписавших еще одну славную страницу…». Пламенно возглашали они «о выполнении грандиозных предначертаний, которые послужили высоким стимулом…».