Анизотропное шоссе [СИ] - Страница 51

— Согласен! — я постарался тщательно скрыть недовольство прайсом, куда больше похожим на грабеж или благотворительность. — Но только сегодня, так как не уверен в своем достатке на более длинном отрезке времени.

Сразу после этих слов бабуля-метрдотель неслышно материализовалась за моей спиной:

— Милок, изволь заложить салфетку, чай у тебя сейчас вещей не целый гардероб, — шепнула она едва слышно.

Есть, все же есть прок от кинематографа будущего. Я вовремя вспомнил «Собачье сердце» и кое-как запихал за воротник рубашки уголок салфетки, вытащенной из изящного колечка зажима. Тем временем многофункциональная бабуля потянулась с половником к стоящей в центре стола фарфоровой супнице и налила мне в бульонную чашку янтарной ухи, без труда компенсирующей отсутствие каких либо видимых ингредиентов умопомрачительным запахом. Пока я прикидывал, как половчее ухватить снабженную сложной монограммой серебряную ложку, она при помощи щипцов положила на стоящую слева впереди тарелочку небольшой раскрытый пирожок, как бы невзначай сдвинув поровнее лежащие рядом нож с вилкой.

— Пожалуйста, отведайте под ушицу расстегаев с визигой.[210]

Несколько минут меня особенно не беспокоили, вежливо и предупредительно предоставив возможность погрузиться в еду, и это оказалось весьма кстати: аккуратность и бесшумность процесса потребовали полного внимания.

Наконец я облегченно и насыщенно откинулся на стуле, чем немедленно воспользовался Виктор Александрович:

— Могу ли попросить вас рассказать, в каком полку служили?

От неожиданности я едва не потерял дар речи. Первая рациональная мысль: в советских журналах бестселлер Ильфа и Петрова давно публикуется,[211] не иначе эмигрантские издания подхватили почин, и крылатая фраза товарища Бендера «пошла по рукам» как шутка. Однако догадка долго не продержалась — ни у одного из присутствующих не проявилось на лице и тени улыбки!

Лишь после ощутимой заминки я нашелся с ответом:

— Не успел. К сожалению, в революцию мне четырнадцать едва стукнуло.

При слове революция собеседник поморщился — видимо, больше привык называть «величайшее событие 20-го века» бунтом или мятежом, поэтому в попытке сгладить неловкость я торопливо дополнил свое досье:

— Увы, просто недоучившийся студент-электрик из Питера.

— Так вы, стало быть, дворянин? — прямо «в лоб» поинтересовалась одна из барышень.

— Разумеется, — легко соврал я.

Как мне хотелось избежать этого вопроса. Нет чтоб сразу развернуться от стола, да свалить подальше от местных осколков империи! Но зачем-то остался, и еще в борьбе с супом по услышанным обрывкам фраз понял: эти точно спросят. Им — важно. Более того, отказ от статуса в сложившейся ситуации грозит в лучшем случае безнадежным «игнором». В худшем — придется в куда менее приятной обстановке объяснять разницу между непонятным современной науке, а значит, очевидным шпионом Коршуновым, и вполне состоявшимся в кругах скаутов, а также делах ГПУ и финской контрразведки дворянином Обуховым.

Поэтому я лишь слегка запутал ситуацию заранее продуманной легендой:

— Уж этого-то никакие большевики не могли меня лишить! Ох, бедные мои родители, они исчезли в декабре семнадцатого. Просто ушли однажды вечером проводить знакомого, и больше никто и никогда их не видел. А через два года комиссары или бандиты, кто уж их там разберет, разграбили и сожгли наш дом…

Я отрепетировано шмыгнул носом.

— О, несчастное дитя! — вторила мне старушка, супруга генерала.

— Мои соболезнования, — чуть склонила голову госпожа председатель.

— Но извольте, извольте, — вдруг поспешно вмешался Виктор Александрович, — стало быть, вы же никак не могли поступить в университет раньше двадцать первого, скорее, двадцать второго, по моему разумению! — собеседник подобрался, как будто готовясь к удару. — Алексей, вас в Гельсингфорс каким ветром занесло?!

— Попутным, — неудачно пошутил я в ответ.

— Стало быть, попутным? — переспросил генерал, который, как оказалось, внимательно вслушивался в беседу. — А то нынче у нас ветры-то все разные будут!

— Два месяца как из большевистского концлагеря, — поспешно объяснился я в попытке погасить назревающий конфликт. — Арестовали меня чекисты еще в двадцать шестом за придуманную контрреволюцию, год промариновали в камере Шпалерки, а потом бессудно сослали на Соловки. Но я сумел сбежать по пути, с Кемской пересылки сюда, в Финляндию.

— Один, стало быть, бежали? Или со товарищами? — в голосе Виктора Александровича послышалась явная насмешка. — А коли кругом болота, как выбирались?

— В лесу как дома! С детства в скаутах, мы часто ходил в трудные походы, пока коммунисты не разогнали ячейку.[212] Да и потом, хоть и реже, но продолжали тренировки в надежде на скорый возврат адмирала Колчака, а после его гибели… ждали чуда.

— Ох, простите меня великодушно, — извинился собеседник, впрочем, по-прежнему без особой симпатии, скорее, в странной задумчивости.

Наверно он считал, что любой честный дворянин обязан подростком уйти вместе с белой армией и сгинуть «за веру, царя и отечество» где-нибудь между Омском и Иркутском. Но я все же чуть-чуть добавил реализма:

— Представьте себе, от Белого моря без малого месяц шел в обход всех дорог и деревень. Пришлось питаться сырой рыбой и корой деревьев, тонуть в болоте, переплыть множество рек и несколько озер в ледяной воде, ночевать без костра, укрываясь мхом, прятаться, убегать от погони, от собак, от крестьян, от пуль чекистов и пограничников. Сколько раз думал о неизбежной гибели, но всякий раз удача была на моей стороне.

Наконец-то мои слова смогли если не поколебать предвзятость Виктора Александровича, то хотя бы вызвать любопытство:

— Бесценный опыт! Вам непременно нужно познакомиться с капитаном Гранбергом, новым начальником отряда русских скаутов в Финляндии!

Ну ничего себе подстава! Этот тип чего доброго и настоящего Обухова может знать!

— Позвольте поинтересоваться, — вмешалась госпожа председатель, — а какие знакомства вы водили в Санкт-Петербурге?

«Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу», — отметил я про себя. Но вслух поспешил озвучить следующую заготовку, позволяющую избежать проверки знаний родословной троюродных дедов в привязке к топонимике северной столицы: — Мы же в Екатеринбурге жили. Там бы я и остался, да прознали в УПИ[213] о родителях и «вычистили» прочь, шибко строго с этим на Урале. Пришлось кое-как пристраиваться в Петрограде.

— Ах, ну конечно же, поэтому Колчак! — как-то очень по-своему отразил мои слова Виктор Александрович.

— О Боже, ведь у вас в городе закончил дни наш несчастный государь, — вмешались чуть ли не хором девушки.

— Точно так, — протянул я, придав лицу подобающее ситуации выражение невыразимой скорби. — Мне не раз пришлось приходить… к этому проклятому месту. Первое время много людей там собирались, плакали все.

Не скажешь же прямо, что в 21-ом веке царские останки интересны разве что как ценный экспонат для привлечения туристов-богомольцев, да в качестве сюжета для ходовых открыточек-иконок.

— В нелегкое время нам уготовано выживать, — неожиданно подала голос старушка. — Ну, на все волия Божья. Даст бог, даст бог!

— Верю что бог покарает подлых убийц, — с наигранным пафосом подхватил я шикарную идею отвода беседы от своего прошлого. — Имя царя и его семьи не будет потеряно в веках, народ воспрянет ото сна, и на обломках само… страны вспомнит о царственных страстотерпцах,[214] я думаю, нет, я абсолютно уверен, нашего любимого царя и его семью потомки причислят к лику святых! Огромные очереди паломников из всех стран православного мира будут толпиться на ступенях огромного храма, который возведут на месте пролития крови невинных мучеников![215]