Ангел, архангел, архай - Страница 14

Говоря о «храме науки», А. Эйнштейн намекает на своего рода «преодоление мира», путем замены действительности на определенную «картину», на оформление которой «человек переносит центр тяжести своей духовной жизни…»[102]. Это не просто «желание уйти от будничной жизни, с ее мучительной жестокостью и безутешной пустотой, уйти от уз вечно меняющихся собственных прихотей»[103], это желание свободы.

Современное «научное мышление» никогда не додумывает до конца ни понятие свободы, ни понятие человека, трактуя эти понятия раздельно друг от друга. И даже указывая на то, что мир состоит не из одного только физического бытия, «научное мышление» оперирует понятиями, приложимыми к одной только «физической реальности» и не приложимыми к реальности духовной, следовательно, это «научное мышление» остается всецело материалистическим. В рамках такого мышления никогда не появится возможность взгляда на человека как на свободный дух, но всегда «учитывается» обусловленность выбора человеком его идей миром его восприятий. Человек не «сам» но «благодаря», – такова установка современной науки, и это – установка на несвободу. До тех пор, пока «научное мышление» не отбросит свои материалистически ориентированные способы и критерии, свободное научное исследование будет оставаться в области невозможного. Свободный ум, это тот, кто следует, в эйнштейновском, «надличном», смысле самому себе. Да и может ли полное бытие человека определяться без него самого? Свобода не дается человеку, подобно его телу, «от природы», и не познается поэтому пригодными для природопознания средствами. Свобода есть внутреннее деяние человека: его духовное обретение себя. Внутренний импульс к свободе – это и есть импульс Христа, переживаемый индивидуально, вне связи с телесной организацией человека. И если наука проходит мимо этого акта, она тем самым обрекает себя на досадную односторонность. В силу этой ущербности «научного мышления» только и появляются такие заведомо бесплодные устремления, как создание искусственного интеллекта, в перспективе приравниваемого к человеческому. При этом не учитывается как раз то, что человек потому и является человеком, что у него есть возможность свободы, и эта возможность есть только у него. Человек ввергнут в физическое бытие ради обретения свободы и морали, и он призван своим развитием внести эти новые качества в Макрокосмос.

Как существо двоякое, относящееся к миру «физической реальности» и к миру идей, человек следует побуждениям либо извне, либо изнутри, со стороны своих интуиций. В первом случае, даже если речь идет о «неопровержимости» тех или иных законов, нравственных заповедей, человек поступает несвободно, то есть вопреки своей индивидуально человеческой природе, и основанное на этом познание имеет лишь ограниченную, если не иллюзорную, ценность. Таковы «предсказания» новейшей «теории суперструн»: не наблюдаемая «обычными» средствами так называемая «теневая материя» свидетельствует всего лишь о «едином материальном мире»[104], являясь продуктом «единого вакуума» как «целостного объекта, внутри которого в виртуальном состоянии находятся все элементарные фундаментальные объекты и их взаимодействия»[105].

Готовность к суждению «с тех же позиций», «согласно авторитетным источникам», без индивидуальной «внутренней пробы» истинности сказанного, означает непонимание того, что теоретизирование как таковое, мир идей, не есть «общее дело» для некоего сообщества ученых, но дело сугубо интимное: движение к самому себе как к свободному духу. Именно на этом пути осуществления своих познавательных целей, средствами своих интуиций человек вносит в научное познание элемент нравственности. Как познавательные, так и нравственные идеи, добываются из мира идей интуитивно, при этом первые имеют всеобщий характер, а вторые – индивидуальный: всеобщее переживается в нравственном индивидуально. Тем самым познание и нравственность обретают единство.

Это совершенно новое в истории познания требование: распространить процесс наблюдения на моральную деятельность человека, на его моральную фантазию. На этом пути «научная продуктивность» становится невозможной без нравственной продуктивности: свобода есть не абстрактный идеал, но «заложенная в человеческом существе направляющая сила»[106]. Поступок, отображающий свои, вспыхивающие в индивидуальном мире идей интуиции, есть свободный поступок. И совершить свой собственный поступок можно лишь в любви к объекту познания[107]: силы познания становятся силами любви. Эйнштейновское «горячее желание увидеть предустановленную гармонию»[108] овеяно как раз тем душевным строем, в котором распознается идеальная интуиция: «душевное состояние, способствующее такому труду, подобно религии или влюбленности: ежедневное старание проистекает не из какого-то намерения или программы, а из непосредственной потребности»[109].

Оставаясь материалистическим как по характеру используемых понятий, так и по методам наблюдения, современное «научное мышление» вправе говорить лишь об «успехах» своих технологий. Ограничивая «критерий истины» чувственным восприятием объекта, наука строит свои парадигмы на основе «физической реальности», с которой связывается понятие «фундаментального физического объекта», остающегося для познания «вещью в себе». Адресуя свое вопрошание одной лишь природе и довольствуясь максимально возможной точностью измерений, наука «забывет» о смысле самого этого вопрошания: о человеке. В результате человек стоит как бы «в стороне» от мировых свершений, довольствуясь ролью наблюдателя. И само это «наблюдение» есть своего рода бегство от истины, «провоцируемое» все более усложняющимися условиями эксперимента, с одной стороны, и все более абстрактными математическими построениями, с другой. Результатом такого разъединения восприятия и мышления неизбежно оказывается некая измышленная «реальность», которая попросту устраняется из теории при переходе к следующей парадигме. Реальность атома, кварка, частицы, суперструн есть по сути кантовская «вещь в себе», своего рода «удобство расчета», порождение ограниченной моральной фантазии. Скудость этой фантазии становится тем фактором безразличия к человеку и его космической судьбе, той меры безответственности, с которой современное «научное мышление» предается опьянению от своих сугубо меркантильных «успехов». Само «исследование» становится предметом бюджетных, отраслевых и тому подобных обсуждений, нисколько не касаясь при этом человековедения в его духовно-научном плане. Не имея в виду человека с его телесно-душевно-духовной организацией, «научное мышление» деятельно и позитивно лишь в перспективе грядущей катастрофы, отличительной чертой которой станет вседозволенность как на моральном, так и на физическом плане.

Ситуация с приходом в мир человека оказывается сегодня такой, что кто-то другой, а не он сам и не стоящие на его стороне силы духовного мира, распоряжается обстоятельствами его рождения: как ему рождаться и рождаться ли вообще. В дискуссиях по этому поводу задействованы на Западе общественные, научные, культурологические, политические и религиозные институты, но на протяжение нескольких десятилетий так и не оказалось выработанным ни одного ясно сформулированного решения, что свидетельствует о непонимании сути самой проблемы. Тем не менее, в хаосе мнений можно различить два главных «голоса»: от имени «материи» и от имени «морали». В первом случае речь идет о производстве оптимального ребенка, наделенного еще до своего рождения некими «желательными» качествами, в том числе и соответствующим «генным набором», что призвано обеспечить ему в жизни здоровье, способности к развитию и управляемое поведение. Повсеместная практика эмбриональной ультразвуковой диагностики, в том числе на самых ранних стадиях внутриутробного развития, позволяет «безошибочно» судить о «будущем» человека и на основании этого принимать судьбоносное решение: оставить эмбриону возможность дальнейшего развития с последующим рождением, или прекратить этот процесс. «Уже сегодня, – пишет О.Д. Саугстад, профессор педиатрии университета в Осло, – родители могут в известной степени решать, какие гены должен иметь их ребенок, что можно назвать «общественной сортировкой». В будущем, надо думать, родители еще более активно смогут выбирать, какое генное устройство желательно, а какое нежелательно у эмбриона. Но несут ли родители ответственность за то, что они бракуют эмбрион с определенными генами?»[110]. Приняв таким образом правовой аспект за отправную точку дискуссий, профессор О.Д. Саугстад легко переходит к «фундаментальному», как он полагает, вопросу: