Андрей Сахаров. Наука и свобода - Страница 33

Бор передал с Терлецким ответное письмо Капице, в котором предлагал организовать в Копенгагене международную конференцию ученых, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и возможности сотрудничества в науке: «Если Вы и некоторые Ваши коллеги могли бы приехать, я уверен, что к нам присоединились бы целый ряд ведущих физиков из других стран». Терлецкий вернулся в Москву 20 ноября, а через пять дней Капица отправил Сталину письмо с просьбой освободить его от участия в ядерных работах и с критикой организатора этих работ – Берии.

Просьбу Капицы выполнили и перевыполнили, – сняли его со всех постов, включая директорство в созданном им Институте физических проблем. Семь лет Капица мог заниматься физикой лишь на своей подмосковной даче, в самодельной лаборатории. Причин, побудивших академика на смертельно-рискованный шаг – жаловаться Сталину на его главного и верного сподвижника-опричника, было несколько. Тут и отсутствие собственной научной задачи в рамках ядерного проекта, и антипатия оригинального ученого к повторению чужих путей, к копированию готовых образцов. Но главное – ощущение, что им манипулируют, категорическое нежелание находиться в крепостной зависимости от невежественного и грубого хозяина. Он не умел закрывать глаза на такое.

Тринадцать лет Капица прожил вне советской власти, в Англии, где работал в лаборатории Резерфорда. Веря в социалистическое светлое будущее своей страны, он сохранял советское гражданство и много помогал советской науке. Однако в 1934 году, проводя очередной отпуск в СССР, он получил запрет на возвращение в Англию, – безо всякого обсуждения, по праву силы. Глубоко оскорбленный, Капица все же не сломался и даже не расстался со своими социалистическими идеалами. Он сам себя сравнивал «с женщиной, которая хочет отдаться по любви, но которую непременно хотят изнасиловать»[140]. Советских руководителей он называл «наши идиоты», и здесь оба слова одинаково важны: «Я искренне расположен к нашим идиотам, и они делают замечательные вещи, и это войдет в историю… Но что поделаешь, если они ничего в науке не понимают… Они (идиоты), конечно, могут поумнеть завтра, а может быть, только через 5-10 лет. То, что они поумнеют, в этом нет сомнения, так как их жизнь заставит это сделать. Только весь вопрос – когда?»[141]

Твердая, но умная позиция и прямое обращение к вождям страны, привели к тому, что «наши идиоты» построили для Капицы институт по его собственному проекту, выкупили оборудование его кембриджской лаборатории. Очень скоро в новом институте он сделал открытие сверхтекучести, принесшее ему – через много лет – Нобелевскую премию. А кроме того, благодаря соединению в нем талантов физика, инженера и изобретателя, предложил новый эффективный способ получения кислорода – чрезычайно важный для промышленности. Своим участием «в социалистическом строительстве» он обеспечил себе настолько влиятельное положение в советской системе, что смог вызволить из ямы Тридцать седьмого нескольких физиков, включая Ландау.

Найти общий язык с Берией Капица не мог и не хотел. Это не означает, однако, что он с осуждением смотрел на Курчатова, успешно делавшего свое дело. Анна Алексеевна, жена и верный друг П. Л. Капицы, сказала об этом так: «Курчатов был необыкновенный человек в том отношении, что он умел с этими людьми [советскими руководителями] разговаривать. Петр Леонидович не умел, он предпочитал писать высшему начальству, тем, кого он называл всегда «старшими товарищами». А Курчатов отличался совершенно гениальным способом с ними разговаривать. Он нашел совершенно определенный тон… И потом у него было очень большое обаяние, у Курчатова, так что он мог с ними работать. Но ведь он очень быстро погиб!»[142]

В справке НКГБ от 8 июля 1945 года о потенциальных кандидатах на пост президента Академии наук имени Капицы нет. Курчатов значится восемнадцатым по счету (из двадцати двух), и о нем сказано: «В области атомной физики… в настоящее время является ведущим ученым в СССР. Обладает большими организационными способностями, энергичен. По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат»[143].

Полностью информированный в ядерных делах, Курчатов не мог не знать, что правая – ГУЛАГовская – рука Берии помогала его левой, ядерной руке. Посещая объекты ядерного Архипелага, Курчатов не мог не видеть длинные серые колонны заключенных-строителей, сопровождаемые охранниками с овчарками. Всматривался ли он в эти колонны, ожидая увидеть кого-нибудь из своих знакомых, «исчезнувших» в 1937-м, или тешил себя надеждой, что в колоннах только обычные уголовники? Он знал, что правая рука Берии просеивала заключенных, чтобы выявить ценных научно-технических специалистов и использовать их в специнститутах – «в круге первом» ГУЛАГа, как назвал «шарашки» прошедший их Солженицын. Как с этим мирилось его нравственное чувство? И если мирилось, то почему тогда о Курчатове осталась столь всеобщая добрая память?

В советском государстве нравственным объявлялось все, что способствует скорейшей победе коммунизма – всеобщему счастью на Земле. На такой нравственности могли основываться, однако, разные способы жизни. Проще всего – и безопасней – было доверить начальству решить, что «способствует», а что нет, и затем объяснить спущенное решение, пользуясь диалектикой, демагогией или самовнушением, в зависимости от обстоятельств («применительно к подлости», по выражению Салтыкова-Щедрина).

Курчатов ставил интересы дела выше личных чувств, но нередко брал на себя право решать, в чем эти интересы. В интересах дела «управляемый» Курчатов, как мы еще увидим, пользовался рычагами управления и в обратном направлении – защищал физику от «лысенкования» и воинственного невежества, защищал конкретных физиков от партийно-полицейского аппарата, обосновывал для правительства неизбежность мирного сосуществования в ядерный век, способствовал возрождению генетики, и, наконец, поддержал Сахарова, когда тот расширил диапазон своих размышлений от ядерно-военной физики до политики ядерного века.

Вот два, внешне противоположных, примера. Оба относятся ко времени, когда – после успешного испытания первой советской атомной бомбы, – Курчатов стал фигурой подлинно государственного масштаба. В конце 1950 года академик Иоффе, вскоре после его 70-летнего юбилея, был смещен с директорства в Ленинградском физико-техническом институте в обстановке демонстративного унижения. Его любимый ученик Курчатов, обязанный ему и выдвижением в руководители ядерного проекта, не предотвратил и не смягчил этого падения, тем более болезненного, что Иоффе привык к своему высокому общественному статусу.

Тогда же, в конце 1950-го, был арестован и затем осужден по «контрреволюционной» статье на десять лет лагерей видный московский врач-еврей, чей сын Борис Ерозолимский, однокурсник Сахарова, работал тогда в Курчатовском институте. То было время, когда государственный антисемитизм шел в гору (достигнув своего пика в «деле врачей» 1953 года). Курчатов, как и другие научные руководители, был вынужден согласиться на «чистку» своего института от анкетно неблагополучных сотрудников[144]. Но более двух лет, до самой смерти Сталина, он противостоял усилиям институтских партийных и гэбэшных органов уволить Ерозолимского[145].

Что стояло за этим, за «трусливой неблагодарностью» в одном случае и «отважной защитой» – в другом? Стоял вполне реальный факт: академик Иоффе не справлялся с научным руководством Физико-технического института. Самое простое свидетельство тому – присуждение Сталинской премии 1949 года его сотруднику за работу по ядерной физике, которую Иоффе выставлял напоказ, но вскоре опровергнутую. Этот научный провал стал одним из поводов к смещению Иоффе. А что касается Ерозолимского, то Курчатов собственными глазами видел, что этот сын «врага народа» – первоклассный физик, самозабвенно преданный науке. Таких работников всегда немного, и Курчатов умел их ценить.