Андрей Сахаров. Наука и свобода - Страница 32
Тем не менее эти яркие события Сахаров даже не упоминает. Его молчание говорит не о слабой памяти – он полнокровно пишет о событиях 1947 года, связанных с его научной работой. О том, например, как он «зацепился за аномалию в атоме водорода и продолжал неотступно думать о ней», как он понял, «что значение этой идеи далеко выходит за рамки частной задачи», как «был очень взволнован», увидев путь за рамки, и как ему не хватило духа пойти по этому пути без благословения любимого учителя.
На фоне этой драматической истории, которой Сахаров посвятил несколько страниц в своих «Воспоминаниях», блекла любая Бразилия. Поверхностная экзотика заокеанских путешествий не шла в сравнение с экспедицией в неизведанные глубины строения вещества. А за глубину взгляда приходится платить широтой кругозора.
Способность молодого теоретика к сосредоточенности, умение не отвлекаться на события обыденной жизни – залог успехов в науке. Но эта же сосредоточенность помешала Сахарову заметить и то, что произошло с Беллом, и академическую катавасию вокруг Тамма и Леонтовича. Не более чем «помешала» – оба события в условиях всеобщей закрытости были менее заметны, чем может показаться сейчас. Белл тоже был сосредоточен на своей науке, работал в совсем другой лаборатории и научно с Сахаровым не соприкасался. Отчислили его за несколько месяцев до окончания аспирантуры, а, главное, – суть происшедшего была неизвестна и ему самому: органы госбезопасности не утруждали себя объяснениями, и обсуждать их государственные заботы было небезопасно. «Леона не стало видно в ФИАНе? Быть может, он уже окончил аспирантуру», – так мог подумать Сахаров.
Каждодневно Сахаров видел Тамма и Леонтовича, которых еще с 1920-х годов связывали и личная дружба, и принадлежность к школе Мандельштама, к ее научной и нравственной традиции. Прочность этой нематериальной связи нисколько не пострадала от выборов-невыборов в Академию. И потому аномалии в атоме водорода занимали таммовского аспиранта гораздо больше, чем аномалии в присуждении высших академических чинов. А что касается жизненной позиции Леонтовича, проявившейся в той не-академической ситуации, то для Сахарова, в повседневной фиановской жизни наблюдавшего и своего учителя, и его друга, в действиях Леонтовича не было ничего особенно аномального.
Можно позавидовать аспиранту, рядом с которым были настолько нормальные люди несмотря на все ненормальности общества. И можно понять его нежелание покидать ФИАН ради карьеры в ядерной империи, находящейся под неусыпным надзором маршала госбезопасности.
Глава 8. Ядерная физика под началом Берии
Бунт Петра Капицы
Через две недели после Хиросимы, окончательно убедившей советских руководителей в реальности нового оружия, Сталин поднял ядерный проект на государственную высоту, назначив народного комиссара внутренних дел, маршала Советского Сюза Лаврентия Берию его высшим руководителем – председателем Специального комитета. После этого шеф сталинской жандармерии почти восемь лет возвышался над советской ядерной физикой; вначале он даже собирался надеть на ядерщиков привычную его глазу форму НКВД.
Сталин ввел в ядерный Спецкомитет кроме Курчатова еще только одного физика – академика Петра Капицу. Тот скоро понял, что не может работать под началом Берии, и 3 октября воззвал к Сталину: «Товарища Берия мало заботит репутация наших ученых (твое, дескать, дело изобретать, исследовать, а зачем тебе репутация). Теперь, столкнувшись с тов. Берия по Особому Комитету, я особенно ясно почувствовал недопустимость его отношения к ученым»[135].
Курчатов этого, похоже, не чувствовал. К тому времени он уже получил из ведомства Берии тысячи страниц разведматериалов, о которых Капица не имел понятия. Для работы с таким огромным объемом информации Берия в конце сентября 1945 года создал в КГБ специальный отдел во главе с генералом Павлом Судоплатовым[136]. В этот отдел взяли на службу и физика из МГУ Я. П. Терлецкого. А через месяц Берия – уже в новом качестве, соединяя ядерный проект и госбезопасность, – решил послать Терлецкого в Данию к Нильсу Бору. Госбезопасного физика быстро поднатаскали в ядерных делах и снабдили вопросами для Бора[137].
Очевидная цель поездки – за недостающей ядерной информацией – выглядит сомнительно. На фоне полного отсутствия личных контактов с Западом открытый визит никому не известного советского физика к знаменитому Бору, только что вернувшемуся из сверхсекретной американской колыбели атомной бомбы в Лос-Аламосе, не мог не привлечь внимания западных спецслужб. Гораздо вероятнее цель укрепить командное положение Берии, чему, в частности, мешал независимый Капица в Спецкомитете.
Дело в том, что Терлецкий повез Бору письмо от Капицы. Для Берии это было рекомендательное письмо, чтобы обеспечить доверие Бора, для Капицы – единственная возможность общения с Бором, с которым его связывала давняя дружба, скрепленная общей любовью к их учителю – Резерфорду. Связывало и понимание проблем новорожденного ядерного века. В письме Капицы от 22 октября 1945 года читаем:
«Последние открытия в области ядерной физики – я имею в виду знаменитую атомную бомбу – показали еще раз, как мне кажется, что наука не является более «развлечением» университетской профессуры, а стала одним из тех факторов, которые могут повлиять на мировую политику. В наши дни существует опасность, что научные открытия, содержащиеся в секрете, могут послужить не всему человечеству, а могут быть использованы в эгоистических интересах отдельных политических и национальных группировок. Иногда я думаю, какова должна быть правильная позиция ученых в таких случаях. Мне бы очень хотелось при первой же возможности обсудить лично с Вами эту проблему. Кроме того, мне кажется, было бы правильным поставить эти вопросы на обсуждение на одном из международных собраний ученых. Может быть, стоит подумать и над тем, чтобы в статус «Объединенных Наций» включить мероприятия, гарантирующие свободное и плодотворное развитие науки. Мне было бы очень приятно узнать от Вас об общей позиции ведущих зарубежных ученых к этим вопросам. Ваши предложения о возможности обсудить эти проблемы я буду горячо приветствовать». Кончалось письмо фразой, необходимой Берии: «Это письмо передаст Вам молодой русский физик Терлецкий. Это молодой и способный профессор МГУ, и он объяснит Вам сам цели своей поездки за границу. С ним Вы сможете передать мне Ваш ответ»[138].
О взаимной потребности в общении говорит письмо, которое Бор написал Капице днем раньше, и в котором он заботится о том же: «В связи с огромными возможностями, которые несет в себе развитие ядерной физики, я постоянно возвращаюсь в мыслях к Резерфорду…. Ему не удалось самому увидеть плоды своих великих открытий. В усилиях, направленных на то, чтобы избежать новых опасностей для цивилизации, в стремлении направить на общее благо человечества это великое достижение, нам очень будет не хватать его мудрости и его авторитета».
Вместе с письмом Бор послал Капице свои статьи «Энергия из атома» («Times», 11 августа 1945 г.) и «Вызов цивилизации» («Science», 12 октября 1945 г.) и попросил показать их общим друзьям: «Мне было бы очень интересно узнать, что Вы об этом думаете. Ведь дело это первостепенной важности и оно возлагает на все наше поколение огромную ответственность». В статьях Бора речь идет о «смертельной угрозе цивилизации», о необходимости нового подхода к международным отношениям, и о важной роли, которую в этом могут сыграть контакты между учеными. Но не такие контакты, как устроенный Берией.
Визит Терлецкого в Копенгаген сейчас детально изучен[139]. Установлено, что Бор, после секретной работы в Лос Аламосе, вполне понимал, с чем он имеет дело, действовал в контакте с западными службами безопасности, и не сообщил посланнику Берии никаких ядерных секретов. Он старался использовать уникальную в тогдашних условиях возможность связаться со своими русскими друзьями Капицей и Ландау, поддержать их (прежде всего прошедшего тюрьму Ландау) и использовать эту связь, чтобы попытаться отвести от человечества ядерную «смертельную угрозу».