Андрей Сахаров. Наука и свобода - Страница 31

Еще более впечатляющей была астрофизическая экспедиция в Южную Америку, нацеленная на первое в истории изучение солнечного затмения в «радио-лучах». Физика космических лучей хотя бы научно связана с ядерной физикой и, таким образом, с «оборонной тематикой», но выяснение природы солнечного радиоизлучения – чистая наука, которая, правда, воспользовалась плодами оборонных исследований: развитие радиолокации в годы войны мощно продвинуло способы регистрации радиосигналов.

Идею радионаблюдения солнечного затмения выдвинул академик Николай Папалекси. Многолетний друг и сотрудник Мандельштама, он возглавлял в ФИАНе Лабораторию колебаний, и эта идея была естественным развитием его исследований в области радиофизики. В радиоизлучении Солнца и космического пространства Папалекси видел «основу для новой науки – радиоастрономии»[127]. А солнечное затмение, которое должно было наблюдаться в Бразилии 20 мая 1947 года, давало хорошую возможность для исследователей. Директор ФИАНа, конечно же, был в курсе этих идей, когда 25 января 1946 года он – в качестве президента Академии наук, – отправился на прием к Сталину.[128] Похоже, Вавилов сумел объяснить вождю закон истории, согласно которому чистая и прикладная наука попеременно оказывают взаимные услуги друг другу. И Сталин поддержал науку, о которой заботился президент.

Подготовка радиоастрономической экспедиции длилась около года – непростое дело в стране, разрушенной войной. Практической организацией экспедиции занимался Яков Альперт, сотрудник Мандельштама и Папалекси в довоенных исследованиях. Экспедиция, в составе которой было около тридцати физиков и астрономов, на корабле отправилась к берегам Бразилии 13 апреля и вернулась 27 июля 1947 года. Вавилов лично опекал это уникальное событие научной жизни СССР[129].

Альперт имел собственные основания заметить перемену в отношении вождя страны к науке после Хиросимы – накануне войны он пережил странную историю с несостоявшейся Сталинской премией. В 1939 году 60-летие Сталина отметили титулом «корифей науки». Вождь, похоже, с этим согласился и учредил премии своего имени за научные достижения. К первому присуждению Сталинских премий в 1940 году Академия Наук представила список работ по физике, где первой стояла работа «Распространение радиоволн вдоль земной поверхности», сделанная в ФИАНе Л. И. Мандельштамом, Н. Д. Папалекси и тремя молодыми физиками, включая Альперта. Следующей по важности стояла работа «Самопроизвольное деление урана» Г. Н. Флерова и К. А. Петржака. В «Правде» опубликовали статью о предстоящем присуждении, Альперту предложили выступить по Всесоюзному радио. А Флеров даже устроил банкет по поводу неизбежного, казалось бы, награждения[130].

Однако вождь решил иначе и лично вычеркнул обе работы.

Пять лет спустя, после Хиросимы, Вавилов мог объяснить Сталину, как из областей физики, которые тот счел малоинтересными накануне войны, выросли радиолокация и ядерная бомба – важнейшие технические новинки только что законченной войны.

Президент Академии наук мог многое, но далеко не все. Партия и правительство, одной рукой построив высокогорную станцию и снарядив заокеанскую экспедицию, другой все крепче сжимали бразды правления наукой, которые одновременно были и путами. Вавилов ясно почувствовал это осенью 1946 года во время первых выборов в Академию при его президентстве. Среди других была выдвинута кандидатура Игоря Тамма – главного теоретика ФИАНа, члена-корреспондента АН с 1933 года. Его избрание в академики казалось совершенно неизбежным и по его положению в науке и в силу того, что новый президент хорошо знал его. Однако еще лучше знали в секретариате ЦК, где все кандидатуры рассматривались перед выборами и… Тамм не получил одобрения[131].

Вавилову пришлось выдвинуть другого кандидата, другого фиановского теоретика – Михаила Леонтовича. Больше всех с этим был не согласен сам Леонтович, и это, видимо, единственный случай в истории Академии, когда кандидат столь решительно сопротивлялся своему избранию. 24 ноября 1946 года он написал письмо Президенту Академии и директору своего института: «Обращаюсь к Вам с просьбой использовать Ваше положение в Академии и авторитет и принять меры, которые гарантировали бы меня от избрания в действительные члены АН»[132]. А в письме, по его просьбе зачитанном на собрании Отделения ФМН, Леонтович объяснил: «имеются уже два кандидата физика-теоретика, которые на мой взгляд являются несомненно достойными избрания в действительные члены АН – это профессора И. Е. Тамм и Л. Д. Ландау. Поэтому, не желая конкурировать с этими кандидатами, я и считаю нужным свою кандидатуру снять»[133].

Свобода академических выборов ограничивалась тем, что мнение ЦК заранее, перед тайным голосованием, доводилось до партийных академиков, которым надлежало позаботиться, чтобы это мнение не было тайной для академиков беспартийных. В 1943 году, при избрании Курчатова, академики не сразу прислушались к мнению партии. В ноябре 1946-го они оказались послушнее – оставили Леонтовича в списке кандидатов, выбрали его большинством голосов (13:2) и забаллотировали Тамма (4:11).[134]

Более послушными академиков сделало только что прогремевшее на всю страну погромное постановление ЦК «по литературе» от 14 августа. Его изрек главный партийный идеолог А. А. Жданов, растоптав поэзию Анны Ахматовой и прозу Михаила Зощенко. А теперь тот же самый Жданов высказался против кандидатуры Тамма… Надо отдать должное четырем непослушным, проголосовавшим за Тамма.

Государственные вожжи Вавилов ощущал не только в стенах президиума Академии, но и в своем родном ФИАНе. В апреле 1947-го у аспиранта института Леона Белла безо всяких объяснений отняли пропуск. Это означало, что его лишили «допуска». В то время появилось новое деление физиков: помимо теоретиков и экспериментаторов возникли «допущенные» и «недопущенные». Режимные органы сочли, что Беллу с его американским происхождением в ФИАНе делать нечего. Новые, введенные в 1946-м, анкеты стали в два раза обширнее, включив в себя, например, данные о родителях супруги или супруга. С этим решением компетентных органов директор ФИАНа и президент Академии ничего не мог поделать. Он, однако, помог Беллу получить работу в Институте физиологии растений, обеспечил ему возможность защитить в ФИАНе диссертацию и вызвал у советского американца пожизненное чувство благодарности.

Какое, однако, отношение имеют все эти истории к биографии Андрея Сахарова, если в его воспоминаниях о них нет ни слова? Его молчанию можно удивляться. Ведь аспирант, у которого в 1947 году стражи госбезопасности отняли пропуск в ФИАН и тем самым отняли возможность заниматься наукой, был однокурсником Сахарова, старостой кружка, на котором Андрей сделал свой первый научный доклад. Они вместе эвакуировались в Ашхабад, где кончали университет.

Трудно представить себе и то, что Сахаров не слышал об экспедиции в Бразилию от Виталия Гинзбурга, «одного из самых талантливых и любимых учеников» Тамма. Год спустя после бразильской экспедиции они вместе занялись водородной бомбой. Человек открытый и эмоциональный, Гинзбург наверняка говорил о необычайном заграничном путешествии – первом в его жизни и уникальном для того времени, когда уже опустился железный занавес. Да и кроме политики, путешествие в Южную Америку, попутный визит в Голландию, встречи с западными физиками, уникальное солнечное затмение – как можно это не заметить?