Анатолийская мечеть XI–XV вв. Очерки истории архитектуры - Страница 21

Добавлю, что именно традиция Артукидов, описываемая как комбинация «поперечно вытянутого зала с куполом и частично перекрытого двора», была определена Г. Стерлином как отправная точка для более поздних мечетей Юго-Западной Анатолии (Маниса, Сельчук), повлиявших на развитие раннеосманских культовых зданий;[160] однако такое видение эволюции анатолийской мечети не кажется бесспорным, особенно учитывая, что наиболее показательным артукидским памятником для исследователя оказалась не Улу-джами Мардина, где такой двор сохранился (и был воспроизведен в Дунайсыре), а переделанная и лишенная двора мечеть Сильвана.

Другой вариант анатолийской мечети был предложен в культовой архитектуре Данишмендидов, насколько о ней можно судить по перестроенным памятникам Кайсери. Сирийская традиция сюда не «дотянулась», а климатические условия Каппадокии оказались жестче, нежели в юго-восточных областях Анатолии. Мечети Кайсери отказываются от предваряющего двора и превращаются в полностью изолированное здание, единый архитектурный объем, лишенный декорации фасадов. В отличие от памятников Артукидов, данишмендидские мечети представляют собой продольно ориентированные базилики, разделенные на нефы аркадами, поддерживающими плоские перекрытия. Над геометрическим центром зала, предопределенным нечетным числом нефов и травей, появляется световой колодец, оказывающийся не только источником верхнего света в интерьере мечети, но и центральным элементом композиции рассмотренных памятников как до их перестройки Сельджуками Рума, так и после перекрытия куполами. Таким образом, возрастание изолированности молитвенного зала мечети происходит за счет «втягивания» сахна в интерьер. Два необходимых элемента, в классической арабской мечети следовавшие один за другим и фиксировавшие метафору перехода из Света в Тень,[161] в данном варианте перестают быть последовательными: свет (сахн) не предваряет тень (перекрытый зал, зуллу), но оказывается окружен ею со всех сторон, становясь центром молитвенного пространства, – естественно, не литургическим, но теологически оправданным.

Световая ячейка акцентирует не только центральный неф, но и центральную травею, – тем самым делается шаг к выделению поперечной оси здания, предполагающей усложнение планировочной схемы по сравнению с организацией движения лишь по продольной оси, статичность композиции сооружения и – в идеале – «соответствующую регулярную организацию окружения, средоточием которого мыслится здание».[162] В мечетях Данишмендидов средняя травея еще не фиксирована боковыми входами, но в Улу-джами Кайсери боковые входы сделаны в торцах соседней, примыкающей с севера травеи, обеспечивая крестообразное расположение осей здания, характерное для синхронных иранских памятников и намеченное в сельджукских мечетях (чаще в варианте Т-образного пересечения осей) и особенно медресе XIII в.

Вариант мечети, предложенный архитектурой Данишмендидов, через три десятилетия воспроизводится и во владениях Салтукидов: Улу-джами Эрзерума, многократно перестроенная, является таким же базиликальным изолированным зданием, лишенным предваряющего двора, но имеющим световую ячейку в центральном нефе. Можно заключить, что данный вариант был оценен как оптимальный для условий не только Каппадокии, но и горных районов северо-восточной Анатолии, где совершение молитвы в открытом дворе далеко не всегда комфортно.

Фактором, безусловно влиявшим если не на типологию, то на оформление салтукидских (и не только) памятников, следует признать местную христианскую традицию, в наиболее полном виде отраженную в сооружениях Ани,[163] на протяжении почти всего XII в. принадлежавшего курдам-Шеддаддидам. Обращение к этой традиции могло носить характер как копирования существовавших памятников, так и – что более вероятно, – привлечения местных мастеров для выполнения мусульманского заказа; с другой стороны, уже признавалось, что исламизация северо-востока Анатолии быстро привела к изменению здесь привычных архитектурных форм, пропорций, декорации и даже строительных приемов[164] (например кладка мечети Мануче в Ани, явное сходство оформления световых колодцев в перекрытиях эрзерумской мечети и анийской церкви св. Апостолов). Использование пучков вертикальных тяг, появившихся на столбах Улу-джами Эрзерума, и имитирующей окружающую здание галерею тонкой аркатуры, аналогичной декорации барабана Кале-месджид, следует считать общим приемом архитектуры византийского круга (самой Византии, южнославянских стран, Руси, Закавказья) и, по мнению А. Л. Якобсона, «закономерным этапом в развитии зодчества».[165] Еще большее сходство и в конструкции, и в оформлении сооружений можно отметить при сравнении небольших центрических церквей Ани с мавзолеями Эрзерума, Ахлата, а чуть позже – и сельджукского Кайсери.

Восточная Анатолия на протяжении многих столетий являлась зоной активных культурных контактов, не только воспринимая самые разные влияния (для рубежа I–II тыс. наиболее значимым, очевидно, являлись византийское и иранское), но и создавая самостоятельные варианты прочтения классических образцов (например, столпообразные церкви как вариант центрической композиции), в свою очередь оказывавшие заметное влияние на свои же первоисточники (в частности на архитектуру северного Ирана, выразившееся в появлении шатровых мавзолеев,[166] «возвращенных» сельджуками в Анатолию). Бурные события XII в.,[167] вызванные прежде всего сельджукским завоеванием Анатолии и крестовыми походами, не только изменили политическую карту Ближнего Востока, но и способствовали – даже одним появлением здесь новых этносов и государств, – активизации и расширению культурных контактов во всех проявлениях. Только возникнув, мусульманские княжества Анатолии вовлекаются и в течение XII в. остаются полноправными участниками интенсивного культурного обмена, результаты которого не могли не отразиться на зданиях мечетей, и подготавливают почву для того полустолетия расцвета, которое связано с господством Сельджуков Рума.

Если поражение при Мириокефалоне 1176 г. лишило Константинополь надежд на укрепление Византии в Малой Азии, то события IV крестового похода 1204 г. привели к временной потере Византией и самого Константинополя. Обломками византийской государственности в Азии стали Никейская (1204–1261) и Трапезундская (1204 – формально до 1461) «империи», чья история нас интересовать не будет,[168] – достаточно сказать, что греческие государства провели полстолетия, борясь за восстановление Византии и утверждение своего приоритета друг с другом, Латинской империей, итальянскими державами, периодически обращаясь за поддержкой к Конийскому султанату; в итоге же, по замечанию К. Неймана, «Восток остался господином на Востоке».[169]