Алексей Степанович Хомяков - Страница 23

стью обязан я только счастью быть сыном Церкви, а вовсе не какой-нибудь личной моей силе. Говорю это смело и не без гордости, ибо неприлично относиться смиренно к тому, что дает Церковь"[11]. В другом месте он пишет: "Вы не обвините меня в гордости, если скажу, что я хоть сколько-нибудь возвратил человеческому слову у нас слишком забываемое благородство"[12]. Скрытность и самообладание Хомякова связаны с чувством собственного достоинства, с благородной гордостью характера. В нем нет интимности, нет экспансивности, нет лиризма, он не хочет являться людям безоружным. Алексея Степановича часто обвиняли в холодности, в бесчувственности. В моменты страдания он обладал способностью говорить на самые отвлеченные, философские темы, ничем не показывая своего волнения. Так было в момент смерти Веневитинова. Муханов вспоминает о Хомякове: "Особенно была замечательна способность (философского) мышления, которая не оставляла его ни в каких обстоятельствах, как бы они сильно ни затрогивали его сердца при самых глубоко потрясавших обстоятельствах. Таким образом, он продолжал рассуждать самым ясным и спокойным образом о предметах самых отвлеченных, как будто ничего тревожного не происходило в то время"[13].

Мать Алексея Степановича была по-своему очень замечательной женщиной, и нельзя не остановиться на её поступке относительно детей, имевшем большое значение в жизни А. С. Когда сыновья Марии Алексеевны пришли в соответствующий возраст, она призвала их к себе и высказала свой взгляд на то, что мужчина должен, как и девушка, сохранять своё целомудрие до женитьбы. Она взяла клятвы со своих сыновей, что они не вступят в связь ни с одной женщиной до брака. В случае нарушения клятвы она отказывала своим сыновьям в благословении. Клятва была дана и по всем данным была исполнена[14]. Двадцати шести лет от роду Хомяков писал:

Признание

"Досель безвестна мне любовь.

И пылкой страсти огнь мятежный;

От милых взоров, ласки нежной

Моя не волновалась кровь".

Так сердца тайну в прежни годы

Я стройно в звуки облекал

И песню гордую свободы

Цевнице юной поверял,

Надеждами, мечтами славы

И дружбой верною богат,

Я презирал любви отравы

И не просил её наград.

С тех пор душа познала муки,

Надежд утраты, смерть друзей,

И грустно вторят песни звуки,

Сложенной в юности моей.

Я под ресницею стыдливой

Встречал очей огонь живой,

И длинных кудрей шелк игривый,

И трепет груди молодой;

Уста с приветною улыбкой,

Румянец бархатных ланит,

И стройный стан, как пальма, гибкий

И поступь легкую харит.

Бывало, в жилах кровь взыграет,

И, страха, радости полна,

С усильем тяжким грудь вздыхает;

И сердце шепчет: вот она!

Но светлый миг очарованья

Прошел, как сон, пропал и след:

Ей дики все мои мечтанья,

И непонятен ей поэт.

Когда ж? И сердцу станет больно,

И к арфе я прибегну вновь,

И прошепчу, вздохнув невольно:

{Досель безвестна мне любовь.}

А. И. КошелевОригинальный текст книги читать онлайн бесплатно в онлайн-библиотеке Knigger.com