Актуальные проблемы Европы №2 / 2017 - Страница 7

Зачистка регионального политического пространства и «одомашнивание» региональных элит, включая губернаторов, прошли достаточно успешно, что позволило через семь лет по инициативе тогдашнего президента Д.А. Медведева перейти к контролируемым (были введены ограничивающие фильтры) выборам глав регионов [Федеральный закон.., 2012]. В связи с этим весьма показательной была фраза в комментариях по случаю принятия нового закона в официальной правительственной газете: «Теперь, вероятно, и страна, и народ для прямых выборов созрели» [Шкель, 2012]. Однако через полгода выяснилось, что с точки зрения и центральной власти, и части региональных элит не во всех регионах население «созрело». 13 декабря 2012 г. на заседании совета законодателей председатель парламента Северной Осетии Алексей Мачнев обратился к президенту с предложением дать право некоторым регионам самим определять себе способ избрания главы субъекта. Через несколько дней соответствующий законопроект появился в Госдуме [Салтыков, 2012]. «Единая Россия» поддержала инициативу [Из политического.., 2013]. В апреле В.В. Путин подписал закон [Регионам разрешили.., 2013]. Эта история достаточно хорошо показывает, во-первых, что этническая периферия не вполне признает общие правила игры, и в этом отношении лишь частично контролируется центральной властью, а во-вторых, внутриэлитные конфликты и противоречия интересов в некоторых этнических регионах достаточно сильны, и центр здесь выступает в качестве арбитра с ограниченными возможностями.

Одновременно появились более жесткие требования к участию в выборах, выдвижению кандидатов и представительству в Государственной Думе. Результатом стал достаточно управляемый парламент и облегчение для властной элиты законодательного процесса. Так, в выборах в Госдумы в 1993 г. участвовало 13 избирательных объединений, в 1995 г. – 43, в 1999 – 26, в 2003 г. – 23. Последующее реформирование избирательной системы связано с принятием 22 февраля 2014 г. федерального закона № 20-ФЗ «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» [Федеральный закон.., 2014]. В соответствии с ним выборы депутатов Государственной Думы следующих созывов должны проводиться по смешанной системе. Эта новелла давала преимущество партии власти. Количество участвующих партий не создавало реальной конкуренции. В мажоритарных округах «Единая Россия» имела преимущества. Выборы 18 сентября 2016 г. это продемонстрировали.

Избирательные новшества коснулись и выборов президента страны, существенно ограничив возможности оппозиционных кандидатов. Если в 1996 г. было 10 кандидатов, в 2000 г. – 11, в 2004 г. – уже 6 кандидатов, в 2008 г. – 4, а в 2012 г. – 5. Конечно, количество претендентов не свидетельствует о реальной конкуренции и политическом плюрализме. Но оно говорит о потенциальной открытости системы и о потенциальном многообразии политико-дискурсивного пространства. Политико-административное сужение многообразия и ограничение политических сил, могущих противодействовать монополии находящихся у власти групп, может говорить как об опасении этих групп, что они могут и не удержать властных позиций, так и о скрытых возможностях оппонентов. В любом случае легитимность режима и его устойчивость ставятся под вопрос. Дополнительным инструментом укрепления того и другого выступает жесткий контроль над СМИ во время избирательных кампаний, что обеспечивает массированное воздействие на электорат в интересах доминирующих групп.

Принципиальным вопросом стало осуществление контроля над судебной системой. Непосредственно и прямо это сделать невозможно, поскольку Конституция провозглашает независимость судов и судей. Однако изнутри это оказалось частично возможным. В декабре 2004 г. VI Всероссийским съездом судей был принят «Кодекс судебной этики» [Кодекс.., 2004]. По нему частично ограничивается свобода выражения мнения: «Судья не вправе публично, вне рамок профессиональной деятельности, подвергать сомнению постановления судов, вступившие в законную силу, и критиковать профессиональные действия своих коллег» (ст. 6, п. 1), а также участие в публичной деятельности: «Судья не вправе принадлежать к политическим партиям и движениям, поддерживать их материально или иным способом, а также публично выражать свои политические взгляды, участвовать в шествиях и демонстрациях, имеющих политический характер, или в других политических акциях» (ст. 8, п. 5).

Проведенные реформы позволили политической элите стать более автономной и независимой от других социальных групп и политических институтов. Усиление централизации создало предпосылки унифицирующей консолидации властных элит. В последующем стало возможным смягчение институционального давления на общество и контрэлиты, поскольку с их стороны значимого контрпротиводействия уже не ожидалось. В этом отношении использование президентом вето в отношении законов, утвержденных Госдумой, довольно показательно. Если Б.Н. Ельцин часто налагал вето на законы, их не подписывая, то В.В. Путин редко прибегал к этой процедуре. Парламент стал в значительной мере прирученным (см.: [Основы.., 2013, с. 97]). Некоторая либерализация произошла и в отношении создания и деятельности новых и старых оппозиционных партий (см.: [Партийная.., 2015]). По опросам Левада-центра, роль политических партий в оценках населения России довольно низкая. Из предложенных респондентам 21 социального института партии заняли 18-е место с 2,95 баллами по пятибалльной шкале. Устойчивое место в конце списка влиятельности политические партии занимают с 2001 г. Первые места по убыванию занимают президент (4,5 балла), Федеральная служба безопасности (3,93), Вооруженные силы (3,91), президентская администрация (3,8), правительство (3,71) [Роль социальных.., 2015]. Рейтинг политических партий, подготовленный Институтом социально-экономических и политических исследований в апреле 2015 г., свидетельствует о низком уровне возможностей и активности партий, не представленных в Госдуме [Рейтинг.., 2015; Галимова, 2015]. Опросы ВЦИОМ также показывают невысокий индекс одобрения политических партий: ниже находятся профсоюзы, судебная система и оппозиция [Одобрение…].

Институциональные изменения на первом этапе привели к острой конкуренции фракций элит. Второй этап институциональных изменений привел к постепенному снижению конкуренции и формированию элитного «социального контракта».

Картель элит. Характеристика, данная Р. Дарендорфом состоянию немецких элит после 1945 г., удобна для описания постсоветского состояния российских элит: «Распад монополии привел к множественности, но не к конкуренции. Вместо этого картель занял место монополии» [Dahrendorf, 1969, p. 255]. Из этой точки, как указывается в литературе, были возможны два варианта развития: демократический и авторитарный. По поводу первого А. Лейпхарт писал: «Консоциальная (сообщественная) демократия означает правление картеля элит, нацеленного на превращение демократии с фрагментированной политической культурой в стабильную демократию» [Lijphart, 1969, p. 216]. О возможном ограничении демократии и авторитарном правлении писал Р. Дарендорф: «У элит не хватает доверия, необходимого для руководства или конфликта. Если мы спросим, почему это так, ответ должен быть тот, что они как социальная группа не устоявшиеся, а абстрактные. Фактически они не образуют группу, а остаются просто категорией» [Dahrendorf, 1969, p. 256]. Абстрактность элит связана с их временно́й неопределенностью и неустойчивостью. Необходимо время для их возможного воспроизводства. В обычных условиях понадобилось бы еще лет 10–15, но в условиях геополитического и экономического кризиса возникает неопределенность. В результате возможны как ускоренная институционализация, так и ее торможение. Вопрос до сих пор остается открытым.

Структуризация элитного пространства на начальном этапе формирования новых российских элит была одной из важнейших задач новых групп доминирования. Неопределенность и непредсказуемость развития политической ситуации в стране объективно повышала роль личных связей и межличностного доверия. Соответственно, и значение «землячеств», «однокашников» в российской политике оказалось большим. Как показано Э. Баком, элитные связи принципиально влияют на внутреннюю структуру элитного сообщества и элитных конфликтов [Buck, 2007]. В данном отношении борьба внутриэлитных кланов и, шире, борьба в политической сфере приобрела вид географический («московские», «питерские», «уральские» и т.п.) (см., напр.: [Мазо, 2003; Мухин, 2003; 65 руководящих.., 2005]) и профессиональный («силовики», «либералы-экономисты»). Особенно это проявилось на данном этапе институционализации российских элит. Помимо этого, как отмечают исследователи, большое значение приобрело политическое использование «родственных отношений для объективации, идентификации и фальсификации отечественной власти в период правления Бориса Ельцина» [Орлова, 2004, с. 297]. В отношении родственников и близких к Б.Н. Ельцину советников и бизнесменов, оказывавших принципиальное влияние на внутреннюю и внешнюю политику Российского государства, появился и использовался термин «Семья» (см.: [Ельцин, 2000, с. 259; Примаков, 2002]). Надо сказать, что институт «Семьи», под которым имеется в виду «способ координации интересов и взаимоотношений между олигархическими кланами, неформальный механизм общения представителей бизнес-кланов и президентской власти» [Журженко, 2008, с. 188], стал очень распространенным в постсоветском пространстве [Лукеренко, 2004]. Его значение усиливалось выстраиваемой авторитарной вертикалью и снижением роли парламента. Наиболее наглядно роль «Семьи» проявилась в передаче власти и президентских полномочий Б.Н. Ельциным В.В. Путину в конце 1999 г.