Аэропорт, или Два дня с Анубисом - Страница 5

– Да? – выдохнула завороженная красотой этого зрелища Франсуаза. Она вытянула шею и поднялась на цыпочки, чтобы попытаться получше рассмотреть фантастическое зрелище.

– Отсюда не видно картины в целом, но, так как вы мои вынужденные гости… – Анубис достал папирус, щелчком развернул его прямо перед собой и на вытянутых руках навёл на светящийся купол. Потом двумя пальцами, как раньше, когда мы нос к носу столкнулись с Хароном, сдвинул изображение. Оно уменьшилось, а мы обнаружили себя висящими в паре километров над землей между двумя кучевыми облаками. Сразу же стало холодно и мокро, под одежду забрался ледяной ветер, зато открывшееся нам зрелище с лихвой компенсировало эти неудобства. Отсюда гигантский вихрь просматривался целиком. Истончаясь кверху, он словно колпаком накрывал Пер-Лашез и по форме напоминал блестящий пылесос из будущего.

– К-классная штука, – простучал я зубами.

– Что?

– Свиток этот.

– А, это? Это не свиток, – Анубис приблизил изображение, и мы с облегчением вернулись к главному входу на кладбище, – это – Ай-Пирус. Шестой. Последняя модель! – он гордо погладил свиток рукой, – аналог ваших планшетов. То есть, наоборот, конечно.

Мы миновали ворота и зашагали по центральной алее. В отличие от нашего слоя мира, это, обычно немноголюдное место, в астральной проекции больше напоминало растревоженный муравейник или биржу ценных бумаг, как её любят показывать в кино. Улицы Парижа по сравнению с ним были подобны Сахаре. Если за всё время следования нам встретилось не более сотни прохожих, то здесь всё бурлило и кипело, как в плавильном котле. Вокруг нас носились, плавали и летали уже привычные ауры людей, какие-то энергетические сгустки и непонятные сущности.

Мы постепенно поднимались вверх и через некоторое время зрение стало резче. Я уже без труда различал очертания памятников и надгробий, благо все они без исключения были цвета сырого камня. По некоторым из них, словно лава, стекали энергетические потоки; от других вверх тянулись разной толщины серебристые нити. Возле некоторых могил я заметил сущности с дымчато-серыми аурами, в которых отсутствовали любые оттенки красных и тёплых цветов, отчего они смотрелись более ровно и блёкло, чем у остальных.

– Это как раз и есть души перешагнувших порог, – проследил за моим взглядом Анубис, – тех, что ещё не покинули землю.

– А эти нити? – спросил я.

– Не хотелось бы читать лекций про ноосферу… – нехотя начал Анубис, – но если интересно… Всё живое на земле создает мыслеформы, которые живут в энергоинформационном поле. Некоторые мыслеформы с течением времени становятся самостоятельными. При поддержке извне, естественно. И вот когда вы, к примеру, читаете произведения Бальзака, вы отдаете ему и его творчеству часть внимания, то есть, энергии. Понятно?

Я кивнул головой.

– Соответственно за счёт неё и поддерживается её жизнь в энергоинформационном поле. Отсюда и видимая вами связь между местом упокоения и высшими сферами. Хочу подчеркнуть, что это выглядит именно так в этом астральном плане с существующим в нём количеством измерений. А так как на Пер-Лашез похоронено много выдающихся людей, не обделенных вниманием, таких связей здесь предостаточно. С некоторыми из них случается даже перебор.

Анубис указал на более толстую по сравнению с другими нить.

– Джим Моррисон. Рекордсмен, можно сказать. К тому же один из тех, у кого энергии столько, что может время от времени лично сюда являться. А поклонники его нам жить спокойно не дают. Порой прохода от них нету. На физическом плане поют, мусорят и ганджубасом дымят. А уж как накурятся, так и в астрале безобразят. Но сильны и талантливы, черти! Вон, в прошлом году двух серых стражей отловили, накурили и заставили петь «Light My Fire»1. Пришлось даже Гору вмешаться.

– Круто. А кто такие «серые стражи»? – спросил я.

– Скоро узнаете. Много информации сразу – это вредно. Как бы передозировка не случилась, – ответил Анубис и беспокойно завертел головой. Потом взял нас за плечи и затолкал за ближайший склеп.

– Так, стойте здесь и не высовывайтесь. Мне тут переговорить кое с кем надо.

Он резко свернул в боковую аллею и быстро зашагал навстречу высокой худой фигуре, как и он облаченной в дорогой египетский плащ.

Франсуаза тотчас отпихнула меня, выглянула из-за нашего каменного убежища и вытянула свою тощую шею.

– Помяни чёрта он и…

– Что? – полез я вслед за ней.

– Гор собственной персоной, – восхищенно выдохнула она.

– Я тоже это вижу? – я протёр глаза: не каждый день увидишь огромную, размером больше человеческой, голову сокола, водруженную на плечи двухметрового гиганта.

Мы затаили дыхание, а Франсуаза, забывшись, прижалась к моему плечу. Для меня исчезли и редкие посетители, и разнородные астральные сущности, и призраки умерших, и в наступившей тишине остались только мы и два древних бога, беседовавшие метрах в тридцати от нас. Неожиданный звук от принятого сообщения заставил меня дернуться всем телом. Франсуаза взвилась и, как кошка, отпрыгнула под защиту гранитного монумента.

В надежде получить информацию о своих вчерашних проделках, я открыл диалоговое окно и разочарованно сплюнул: это оказалось не что иное, как сообщение от оператора о моём отрицательном балансе. Теперь ещё и не позвонить. М-да… Я тяжело вздохнул и в очередной раз прошептал: «Мишель, Мишель…»

– Что, с утра не то фондю любовничку приготовил? – раздался едкий голос моей будущей напарницы.

– Ка… Что? – задохнулся от возмущения я. Потом сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и примирительно ответил:

– Мишель, хотя в общем-то это никого не касается, это не он, а она, – я почему-то бросил не ускользнувший от моей собеседницы взгляд на свою тёмно-коричневую в мелкий цветочек рубашку и постарался вложить в свой голос побольше уверенности. Получилось предательски напыщенно и фальшиво. Франсуаза сморщила носик и криво ухмыльнулась:

– Ну да. А ты – Джокер.

– Это ещё что значит?!

Видимо мой голос на этот раз прозвучал искренне, потому что она достала свой телефон, поставила камеру в режим селфи и поднесла к моему лицу.

Я посмотрел на своё отражение и ужаснулся: на моих губах горела ярко-красная, в стиле 50-х помада, они были стильно очерчены карандашом; глаза были подведены, ресницы накрашены, а голубые тени не оставляли сомнений в том, что их обладатель подошёл к вопросу макияжа тщательно и отнюдь не является дилетантом. Вкупе с пробившейся двухмиллиметровой щетиной зрелище представлялось завораживающе-мерзкое: хотя я и не обладал тонкими чертами лица Кончиты Вурст, но вполне мог бы сойти на воинствующего гомосека во главе парада в Барселоне или Мюнхене.

По всей вероятности это была безобидная шутка моих друзей после того, как у меня отключилась память. Вопрос состоял в другом: видела ли меня в таком виде Мишель? Судя по резкому охлаждению наших отношений, безусловно, да. Моя подруга при всех её положительных и богатых внешних данных, была особой прямолинейной; с чувством юмора её отношения как-то не сложились, и несмотря на всеобще навязываемую толерантность, она хоть и молча, но до зубовного скрежета ненавидела геев и трансвеститов. В этом отношении, насколько я мог понять из нашего недолгого знакомства, Мишель была схожа с Франсуазой, и я решил именно на ней потренировать на будущее свое красноречивое объяснение.

Минут пять я убеждал Франсуазу в своей абсолютной гетеросексуальности, попутно стирая влажными салфетками последствия буйного веселья моих сотоварищей. Потом перешёл к рассказу об «удачном» и насыщенном сверх меры выпускном и даже рассказал о предупреждении моего далёкого родителя.

– А-а, – протянула моя напарница, – понимаю: ты к тому же ещё и алкоголик…

Я устало закатил глаза и решил, что продолжу обелять своё доброе имя попозже. К какому выводу пришла Франсуаза пока было не ясно, но когда мы решили вновь высунуться из-за склепа и посмотреть, где Анубис, её взгляд потеплел, а в голосе как минимум не чувствовалось враждебности.