Адам Смит и неолиберальная экономика - Страница 4

Смит, его ученики и коллеги, скорее всего, читали этот роман, потому что лексикограф доктор Сэмюэль Джонсон (1709–1784) расхваливал эту книгу как наилучший образец подлинного латинского стиля. Тримальхион был бесконечно богат, но был вольноотпущенником. Вспомним, что говорил Аристотель по поводу рабства. Это было унизительное положение. Оно лишало человека добродетели. Раб не мог бы ни отважным, ни великодушным. Таким и остался созданный Петронием Тримальхион. Этот литературный персонаж был лишен хорошего вкуса, ни в чем не знал умеренности, был бессовестным, не заботился об общем благе, не обладал ни отвагой, ни величием. Этот остросатирический образ был очень актуален в те времена. И в наши дни богатые американцы слишком часто напоминают Тримальхиона.

Если сейчас кто-то попытается воспользоваться именем Смита, чтобы оправдать постыдные деяния, то это будет нечестно. Смит, напротив, преподавал моральную философию. Он учил своих студентов именно тем качествам, которые понадобились бы им, чтобы быть свободнорожденными подданными британской короны. Смит был поборником частной собственности, нравственных чувств и великодушных поступков. А теперь перейдем к его моральной философии.

А теперь, как я и обещал, разберем представление Смита об алчности в контексте его моральной философии.

Смит исходил из следующих предположений. Свобода – это отсутствие ограничений. Пожалуйста, обратите особое внимание на это определение. Это стандартное определение свободы, приводимое, например, в «Оксфордском словаре английского языка». Соответствующая словарная статья в нем приводит пример птицы в клетке. Клетка – это ограничение. Уберите клетку – и птица будет свободна. Никакое другое определение свободы не будет более понятным, чем то, которое дал Смит. Если свобода – это отсутствие ограничений, то естественная свобода – это отсутствие ограничений, за исключением тех, которые накладываются природой. Величайший американский философ XVIII столетия Джонатан Эдвардс (1703–1758) говорил, что вам, возможно, и хочется подпрыгнуть вверх на сто футов, но вы не сможете сделать это, потому что ограничены вашими природными возможностями. Для цивилизованного общества естественные ограничения являются необходимыми, но недостаточными. Оно требует дополнительных гражданских или моральных ограничений. Например, в нашей человеческой природе заложена способность убивать друг друга, но большинство философов сходятся на том, что цивилизованное общество не сможет существовать, если граждане не откажутся от такого проявления свободы, передав монополию на насилие верховной власти. Аналогичным образом верховная власть налагает на нас и другие гражданские ограничения, но и сами мы накладываем на себя моральные ограничения. Например, роль морального ограничителя играет голос совести.

Знаменитые авторы определили, что является важнейшими естественными, гражданскими и моральными ограничителями. Если вы, например, почитаете труды философа-схоласта св. Фомы Аквинского (1225–1274), то обнаружите, что он приписывает естественному закону исключительно широкий диапазон проявления. Он говорит о том, что естественный закон накладывает такое количество ограничений, что некоторые могут подумать, будто вовсе не требуется никаких гражданских ограничений в дополнение к естественным. Согласно Фоме Аквинскому, естественный закон даже охраняет частную собственность от несправедливых притязаний суверена. С другой стороны, почитав труды английского философа Томаса Гоббса, о котором мы упоминали ранее, вы обнаружите, что он впадает в другую крайность. Гоббс не придавал особого значения голосу совести. Все ограничения являются гражданскими, а не естественными или моральными. Гоббс утверждал, что мы заключили общественный договор для того, чтобы войти в цивилизованное общество, и по этому договору мы сохраняем за собой только естественное право и долг сохранять свою собственную жизнь. Мы передали верховной власти право устанавливать все остальные ограничения.

Итак, Смит говорил и о том, что алчность – это плохо, и о том, что она приносит пользу. Давайте станем ненадолго философами-моралистами и зададим ему вопросы, касающиеся нашей моральной философии. Что сдерживает алчность в гражданском обществе? Каким образом она совместима с гражданским обществом? Что делает ее полезной для гражданского общества? Является ли ограничение алчности естественным ограничением или ее следует ограничивать актом верховного правителя, например посредством закона?

Ответ будет таков.

Согласно античным моралистам, таким как Аристотель, добровольная щедрость считалась полноценным ограничителем алчности. Это ограничение было нравственным, а не естественным и не гражданским. Щедрость была добровольной. Разумеется, государство также могло требовать пожертвований, принуждая платить налоги.

Напротив, согласно «Теории нравственных чувств» Смита, в гражданском обществе алчность богатых имеет природные ограничения. По его мнению, щедрость основывается на справедливости. Поэтому она не ограничивает тех, кто творит несправедливости. Не ограничивает их и милосердие. Гоббс также не придавал значения добровольной щедрости или милосердию. Напротив – он считал, что правитель или государство обязаны ограничивать своекорыстие мужчин и женщин, но Смит не думал, что это требовалось во всех случаях. Он говорил, что иногда эту функцию выполняет природа. Жадные богатые привнесли этот отвратительный порок в гражданское общество, но их порок обернулся непреднамеренной выгодой. На деле в гражданском обществе богатые могли потреблять лишь очень немного. Богатых сдерживала «невидимая рука»: это было естественное ограничение. Гордыня и любовь к роскоши побуждали их производить роскошные и разнообразные товары. Движимые тщеславием и глупостью, алчные богатеи предоставляли работу множеству бедняков. Тем самым алчность, сама по себе являющаяся отвратительным пороком, оказывалась полезным пороком, потому что позволяла заработать на хлеб огромному числу бедняков.

Использование понятия полезность явно относит Смита к философам-утилитаристам. Мы будем помнить об утилитарности его философии, когда станем сравнивать Смита с более поздними теоретиками-экономистами.

Для начала давайте разберемся в том, насколько отличается смысл современного термина полезность от того смысла, который вкладывал в него Смит, и для этого рассмотрим два примера полезности из повседневной экономической жизни.

Пример первый. В 1950 г. в США можно было купить мороженое в вафельном рожке за пять центов, а в апреле 2014 г. точно такой же рожок стоил пять долларов. Какая разница? Вы скажете, что за один рожок можно заплатить и пять долларов. А как насчет второго рожка? Он уже не будет казаться столь нужным, а третий и вовсе будет ни к чему.

Давайте рассмотрим второй пример. Представьте себе, что у вас есть собственность, которую вы сдаете в аренду, прибегнув к услугам агента. Чтобы сдать в аренду вашу собственность, агент должен получить разрешение городской администрации. Она проводит инспекцию и в качестве условия выдачи разрешения требует сделать ремонт. Агенту приходится делать ремонт, иначе он не сможет сдать собственность в аренду. С другой стороны, любой ремонт, превосходящий требования городских инспекторов, означает напрасную трату денег. Арендаторы обычно уничтожают все улучшения, которые были внесены в предоставляемую в аренду собственность, поэтому не имеет смысла тратить хоть какие-то деньги на подобные улучшения.

От экономистов конца XIX века к нам пришло выражение предельная полезность, с помощью которого можно описать обе вышеприведенные ситуации. В первом примере с мороженым в вафельных рожках предельная полезность с точки зрения экономической теории описывает уменьшение ценности или полезности каждого последующего рожка. Во втором случае, случае со сдачей в аренду, предельная полезность описывает резкий спад в возврате инвестиций. Они оправдывают себя, когда деньги тратятся только на тот ремонт, который требует сделать город, но отдача становится очень слабой, если деньги расходуются на какие-то дополнительные улучшения.