А между тем - Страница 7

Спасибо тебе, благодарствуй

За то, что не всех погубило,

Не всякую плоть изрубило,

Растлило не каждую душу,

Не всю испоганило сушу,

Не все взбаламутило воды,

Не все твои дети – уроды.

Давайте в черный день подумаем о снеге,

О медленном его и неустанном беге.

Летучие снега раскидывают сети…

Давайте в черный день подумаем о свете,

О будущем светло и ясно о минувшем.

Огромное крыло над озером уснувшим

Отбрасывая тень, в безмолвии качнется,

И сгинет черный день, и белый день начнется.

Плывут неведомо куда по небу облака.

Какое благо иногда начать издалека,

И знать, что времени у нас избыток, как небес,

Бездонен светлого запас, а черного в обрез.

Плывут по небу облака, по небу облака…

Об этом первая строка и пятая строка,

И надо медленно читать и утопать в строках,

И между строчками витать в тех самых облаках,

И жизнь не хочет вразумлять и звать на смертный бой,

А только тихо изумлять подробностью любой.

А ты в пути, а ты в бегах,

Ты переносишь на ногах

Любую боль и лихорадку,

И даже бездна в двух шагах

Есть повод вновь открыть тетрадку.

И близкой бездны чернота,

И неподъемные лета

Вдруг обнаруживают краски,

Оттенки, краски и цвета

И срочной требуют огласки.

И, Боже правый, тишь да гладь

Способны малого не дать

Душе гроша на пропитанье,

И дивной пищей может стать

В потемках нищее скитанье.

А листьям падать и кружить,

Им совершать обряд круженья.

Вчера писала: тяжко жить.

Сейчас пишу опроверженье.

Мне лист летит наперерез,

Легко пускаясь в путь далекий,

На приближение чудес

Ловлю прозрачные намеки.

И доказательств не прошу

Иных, чем слабый отблеск лета,

Листвы желтеющей шу-шу,

Живые краски бересклета.

Мы еще и не живем

И не начали.

Только контуры углем

Обозначили.

Мы как будто бы во сне

Тихо кружимся

И никак проснуться не

Удосужимся.

Нам отпущен воздух весь,

Дни отмерены,

Но как будто кем-то здесь

Мы потеряны.

Нас забыли под дождем

Мы не пикнули,

Но как будто вечно ждем,

Чтоб окликнули.

Московское детство: Полянка, Ордынка,

Стакан варенца с Павелецкого рынка –

Стакан варенца с незабвенною пенкой,

Хронический кашель соседа за стенкой,

Подружка моя – белобрысая Галка.

Мне жалко тех улиц и города жалко,

Той полудеревни домашней, давнишней:

Котельных ее, палисадников с вишней,

Сирени в саду, и трамвая «букашки»,

И синих чернил, и простой промокашки,

И вздохов своих по соседскому Юрке,

И маминых бот, и ее чернобурки,

И муфты, и шляпы из тонкого фетра,

Что вечно слетала от сильного ветра.

Опять утрата и урон,

Опять прощанье,

И снова время похорон

И обнищанья.

От боли острой и тупой

Беззвучно вою,

И говорю не то с собой,

Не то с тобою.

Я говорю тебе: «Постой.

Постой, не надо.

Быть может, выход есть простой,

Без дозы яда»,

Ты мертвый узел разрубил

Единым махом,

В земле, которую любил,

Оставшись прахом.

На крыше – мох и шишки,

Под ней – кусок коврижки

И чайник на плите…

Предпочитаю книжки

Извечной суете,

Продавленный диванчик,

Да в поле одуванчик,

Который поседел.

Набрасываю планчик

Своих насущных дел:

Полить из лейки грядку

И написать в тетрадку

Слова, строку вия,

И разгадать загадку

Земного бытия.

Эти поиски ключей

В кошельке, в кармане, в сумке,

В искрометности речей

И на дне искристой рюмки,

В жаркий полдень у реки

И на пенной кромке моря,

И в пожатии руки,

И в сердечном разговоре,

И когда не спишь ночей,

Вдохновенно лист марая…

Эти поиски ключей

От потерянного рая.

Концы с концами я свожу

Путем рифмовки.

Над каждым словом ворожу,

Движеньем ловким

Приделав лёгкие крыла

К слогам конечным,

Чтоб вечно музыка была

В пространстве вечном.

И где грозили небеса

Концом летальным

Легко летают словеса

В наряде бальном.

Танцует смертная тоска –

Крылами машет,

И жизнь, что к гибели близка,

Поет и пляшет.

В ночной тиши гуляет ветер…

Господь грядущий день наметил

Вчерне, чтоб набело вот-вот

Пересоздать, и будет светел

Через минуту небосвод,

И вспыхнет он полоской алой…

Возможно ль жить без идеала,

Без абсолюта, без того

Неоспоримого начала –

Для всей вселенной одного,

Без веры, будто в мире этом

Безумном, горестном, отпетом

Должно каким-то светлым днем,

Как в детстве, все сойтись с ответом,

Что дан в задачнике моем.

Тьма никак не одолеет.

Вечно что-нибудь белеет,

Теплится, живет,

Мельтешит, тихонько тлеет,

Манит и зовет.

Вечно что-нибудь маячит…

И душа, что горько плачет

В горестные дни,

В глубине улыбку прячет,

Как туман огни.

Слишком много и крови, и пота…

Не пора ли свести к анекдоту

Разговор о российском житье?

Чем растрачивать душу в нытье

И тянуть заунывную ноту,

И мусолить проклятый вопрос,

Лучше долго смеяться до слёз

Над собой, над своею бедою,

Что, попав в анекдот с бородою,

Принимал его слишком всерьёз.

В этой области скорби и плача,

Где эмблемою – череп и кол,

Мы привыкли, что наша задача

Наименьшее выбрать из зол.

Мы усвоили: только лишь крестный,

Крестный путь и достоин и свят,

В канцелярии нашей небесной

Канцелярские крысы сидят.

Ты спроси их: «Нельзя ли без муки?

Надоело, что вечно тоска».

Отмахнутся они от докуки,

Станут пальцем крутить у виска.

Хорошо быть беглой гласной

И, утратив облик ясный,

Неприсутствием блеснуть,

И, контекст покинув властный,

В нетях сладостных соснуть.

Хорошо бы в мире яром

Обладать чудесным даром

Беглой «Е» (ловец – ловца):

Постояла под ударом

И исчезла из словца.

Время пишет бегущей строкой,