8–9–8 - Страница 72
— Просто передайте ей это.
— Что передать?
— Что Габриель хочет с ней поговорить. Габриель — это я.
На лице угрюмой личности отражается нешуточная борьба чувств (понял ли он вообще, что сказал ему Габриель?), после чего парень дергает подбородком и произносит:
— Хорошо. Я передам. Подождите здесь.
Непонятно, почему Габриель выбирает в собеседники
увешанного фотокамерами Кима, ведь тот почти не отличается от своего собрата с видео. Разве что выглядит не таким взъерошенным и в его улыбке чуть больше осмысленности.
— Говорите по-английски? — отрывисто спрашивает Габриель.
— Да, конечно.
— Зачем вы нас снимали?
— Я снимал не вас. Я снимал ее.
Тут-то Габриель и узнает, что азиата зовут Ким, что он приехал из Сеула для того, чтобы снять родной Город Габриеля «в неизбитых ракурсах». Кажется, Ким нашел то, что искал.
— Неизбитый ракурс?
— Тему, которая позволит мне проявиться как фотохудожнику.
— Тему?
— Эта девушка — тема. Вы ведь знакомы с ней?
— Знаком.
— А вы бы не могли познакомить с ней меня?
Ким невысокий и щуплый, как большинство азиатов, с аккуратной стрижкой, в аккуратной футболке и аккуратных джинсах. Кроссовки у Кима белые, а шнурки в них красные, что моментально отсылает к расхожему сюжету, увековеченному на большинстве ширм, скрывающих труднопереводимую Азию от всего остального мира —
«цветение красной и белой сливы».
На лице у Кима застыло выражение безмятежности, он не кажется озабоченным проблемой насильственного расчленения единой Кореи на два государства и проблемой проведения зимних олимпийских игр (два проигрыша подряд — это слишком). Глаза Кима слишком узки, чтобы разглядеть в них похоть, но Габриель подозревает, что как раз похотью в случае Кима не пахнет. Для него Снежная Мика и вправду — неизбитый ракурс.
— Она не каталонка. Она вообще не испанка.
— Это неважно.
Действительно, уточнение Габриеля не существенно: если уж все азиаты кажутся европейцам на одно лицо, то и в случае с физиономиями европейцев в азиатском контексте происходит все то же самое. Исключение составляет лишь Снежная Мика.
— Наверное, я мог бы представить вас друг другу…
— Это было бы замечательно!
— При одном условии.
— Каком?
— Вы покажете мне снимки, которые сделали сегодня утром.
— Это невозможно…
— Почему?
— Это невозможно сделать сейчас. Видите ли… Я снимаю не на цифровой аппарат. Я имею дело с пленкой, а пленку нужно проявлять. Я покажу вам снимки, когда проявлю пленку.
— Хорошо. Тот, второй, ваш друг?
— Нет. Я не знаю, кто он. Думаю, что китаец.
Китаец то и дело ускользает от взгляда Габриеля: секунду назад он разглядывал пейзаж под стеклом — и вот уже стоит у одного из светильников-львов, затем перемещается к колонне в глубине зала, уходя все дальше. Примерно так, постоянно передвигаясь, крадясь и используя никем еще не открытые законы левитации, китайцы завоевывают мир. И ничего с этим не поделаешь.
За ними не угнаться.
— Я видел Вселенную и еще то, как умирают и рождаются звезды, — говорит Габриель Киму. — А вы? Что видели вы?
— Я видел, как умирают и рождаются цветы, — задумчиво произносит Ким. — Это и есть одна из главных тайн бытия.
— Что это были за цветы?
В представлении Габриеля цветы должны быть совершенно особенными, растущими в труднодоступной местности, семь пар башмаков сносишь, пока доберешься.
— Жимолость.
— Жимолость? — Габриелю кажется, что он ослышался. — Honeysuckle?
— Да, — подтверждает кореец. — Honeysuckle.
Что хорошего в скромнице-жимолости, годной лишь на изгородь, скрывающую от посторонних глаз глубоко научные грешки Фэл и прочих обитателей английского радиоастрономического захолустья? Ничего. Но, видно, у азиатов, которые даже передвижение обыкновенной тли по обыкновенному стеблю рассматривают как приквел к «Звездным войнам», свои представления о тайнах бытия.
— Жимолость, — голос Кима становится мечтательным. — Козья жимолость. А может, жимолость-каприфоль. Это было чудесно.
Странно, что кореец до сих пор не перешел на стихи.
Габриель больше не видит пройдохи-китайца, вместо него снова появляется угрюмый тип.
— Идемте, — говорит он.
…Тип приводит Габриеля и увязавшегося за ним Кима не к Мике, — совсем в другое место. Является ли оно частью ресторана — неизвестно. Скорее всего, да, — и это лучшая часть «Троицкого моста». Ого! мысленно присвистывает Габриель, когда перед ним распахивается одна из трех дверей в конце неосвещенного коридора.
Внутренний дворик, patio.
Совсем небольшой, он кажется еще меньше из-за напиханных в него четырех столиков и отдельно стоящего плетеного кресла-качалки с наброшенным на спинку пледом. Столики покрыты красно-белыми клетчатыми скатертями, как в какой-нибудь пиццерии, на каждом стоит низкая ваза с цветами; от дверей не разглядеть, искусственные они или настоящие. Ясно лишь одно —
это не жимолость.
За одним из столиков уже сидит вездесущий китаец с вездесущей видеокамерой; вот и сейчас он беспокойно шарит ею по стенам, окружающим patio: две из них затянуты плющом, у одной приютилась узкая клумба, еще одна служит основанием для легкого полотняного тента.
Проследив за камерой, Габриель натыкается на толстяка в мятом летнем пиджаке. До того как в patio появились новые посетители, толстяк читал газету и прихлебывал кофе из чашки. Теперь же он отложил газетные простыни в сторону, отодвинул чашку и смотрит на пришедших враждебно.
Вернее, недобрый взгляд предназначен именно Габриелю — азиаты, как всегда, сбрасываются со счетов.
…Цветы — настоящие.
Никто не пояснил Габриелю, как они называются. Штудирование справочников по цветоводству из отцовской библиотеки тоже не принесло результатов, но Габриель склоняется к тому, что это — одна из разновидностей орхидеи.
Цветы не источают запаха, не вянут и всегда выглядят свежесрезанными; они и есть срезанные, корневой системы при них Габриель не обнаружил. Можно было бы предположить, что орхидейное содержимое ваз меняют каждое утро, — это не так. Цветы всегда одни и те же. У Габриеля даже появился любимец — цветок с ярко выраженным леопардовым окрасом, точки на лепестках похожи на россыпь веснушек на девичьем лице.
Цветочные веснушки кажутся Габриелю смутно знакомыми, а ведь у него никогда не было веснушчатых подруг.
Как-то само собой получилось, что едва ли не каждое утро он проводит с чашкой кофе в patio «Троицкого моста». Oн — друг заведения.
— Приходите на утренний кофе, — сказал Габриелю угрюмый тип. — Хозяйка всегда рада вас видеть.
Как выяснилось впоследствии, угрюмого типа зовут Александр или, на испанский манер, Алехандро, ему не меньше сорока, он — уборщик и сторож. Но если вечерний наплыв посетителей особенно силен (а такое бывает почти каждый день), без всяких проблем облачается в блузу официанта.
Кроме Алехандро, в штате ресторана числятся еще шестеро человек — все русские. Четыре официанта (работающих по двое через день), охранник (бывший офицер, бывший кикбоксер, бывший алкоголик) —
и Васька.
Васька — младшая сестра Снежной Мики, чем она занимается в ресторане — неизвестно. Несколько раз Габриель видел ее у кофеварки и даже умудрился выпить чашку кофе, приготовленного ею. Сказать о кофе, что он — редкостная гадость, значит, не сказать ничего.
Кофе был горек, невкусен и отдавал болотной жижей. Габриель бухнул в чашку четыре куска сахара, но картина не изменилась.
Русские имена слишком сложны для Габриеля, оттого он и переименовал Ваську в «Васкуа», а затем — и в «Васко», с последующим отсылом к знаменитому путешественнику и открывателю земель из соседней Португалии.
Васко совсем непохожа на сестру: она — смуглая, стриженая и темноволосая. Ее можно было бы принять за испанку, если бы не всегда мрачное выражение лица. Полное отсутствие мимики, полное отсутствие жестикуляции. Полное отсутствие голоса. Так и есть: Габриель не слышал ни одной фразы в ее исполнении, ни на одном из языков. В лучшем случае Васко кивает при встрече (другим — сам Габриель не удостаивался этой чести ни разу), в худшем — смотрит в пространство невидящим взглядом.