8–9–8 - Страница 55

— И все?

— Скажи, что я очень люблю ее.

Мария-Христина произносит это без всякого выражения: за годы, что они с Габриелем не виделись, слово «любовь» (и без того не самое главное в лексиконе сестры) окончательно сникло и переместилось в конец списка. Ему надо подняться на цыпочки или подпрыгнуть, чтобы быть увиденным за частоколом из других слов: «слава», «успех», «секс», «влияние», «деньги» и — как вариант — «богатство».

БОЛЬШОЕ БОГАТСТВО.

Но, судя по всему, ножки у любви слабенькие, и о том, чтобы подпрыгнуть, речи не идет.

Мария-Христина изменилась. И не в лучшую сторону.

Неизменной осталась лишь подростковая голубая жилка на виске: она все так же беспокойно бьется. Странно, еще секунду назад Габриель готов был дать сестре затрещину, и не одну, но голубая жилка… Жилка примиряет Габриеля с происходящим; он почти верит в относительную искренность «я очень люблю ее».

Любит как умеет, что тут поделаешь?

Мария-Христина — настоящая кудесница, она умещает встречу с выросшим недоумком-братом в несколько минут, сует ему в нос сигаретную пачку с автографом писателя Умберто Эко («ricordati qualche volta di mé»[29])и даже успевает рассказать о Санта-Муэрте, в которую перевоплотилась их тетка-Соледад, и о ее кончине. Она также снабжает Габриеля вырезкой из газеты (вырезка вынимается из сумочки следом за кошельком, визитницей и проспектом, рекламирующим новое поколение мозольных пластырей).

— Это прислал один начинающий прозаик из Мексики, — говорит Мария-Христина.

— Тебе?

— Своему другу. А он уже передал ее мне.

— Зачем?

— Подумал, что мне это будет интересно. Как сюжет.

— И?

— Книжку об этом не напишешь. А если напишешь — никто не станет ее читать.

Есть масса вещей — иногда самых важных, книжки о которых никто не станет читать; Мария-Христина прагматична до мозга костей — не то что радиоастроном-идеалистка Фэл.

Фэл он и отослал заметку, приправленную письмом. В письме почти дословно воспроизведен рассказ Марии-Христины о смерти Соледад Санта-Муэрте — бедняжки — 33 несчастья и о частях ее тела, разобранных на амулеты. Опущены только цинизм и омерзительное безбожие сестры, всегда утверждавшей, что она «католичка в поиске».

Поиске веры в своей израненной душе, чего же еще?

Заметка, приправленная письмом, — блюдо не для слабонервных: пересоленное, переперченное, горчащее. Габриель вовсе не хотел расстраивать Фэл, но она, похоже, расстроилась.

— …После него я была не в состоянии заснуть. — Тетка приподнимает брови и опускает уголки губ одновременно. — А когда засыпала, мне снились кошмары. Несколько дней кряду, представляешь? Ты подверг меня самому настоящему психологическому испытанию…

— Психологическому?

— Или психическому. Неважно.

— Я не хотел, правда. — Габриель, хоть и запоздало, удручен. — Ты могла не принимать все близко к сердцу, ты ведь не знала тетку-Соледад… ты могла отнестись к этому… просто как к рассказу. Фантазии. Легенде.

— Или притче, — неожиданно говорит Фэл.

— Да. — Габриель сбит с толку.

— Притче о том, куда заводит человека гордыня и жажда власти над чужими пороками. Так я к этому и отнеслась, поверь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я восприняла это как художественное произведение. Как твой по-настоящему первый писательский опыт. Передачу ощущений, связанных не только с тобой, но и с другими. Как авторский взгляд. Знаешь, что я скажу тебе, дорогой мой? Это блестяще.

— Что именно?

— То, как ты осветил произошедшее. Как будто сам там был. Как будто участвовал в бойне, а потом, не тратя времени на угрызения совести, подробно все изложил. И сумел найти необходимые слова. Это — блестяще!

— Я совсем не думал о таких вещах… Я просто написал тебе письмо, как пишу обычно…

— То письмо было необыкновенным… Ты ведь не рассердишься на свою глупую тетку, если она кое в чем тебе признается?

— Нет, конечно.

— Я распечатала его кусочек. И показала…

— Кому?

— Не пугайся, своим близким друзьям.

— Дирижеру и скульптору?

— Им тоже, но прежде всего репортеру…

— Бывшему репортеру.

Габриеля почему-то злит инициатива Фэл, он недоволен ее поступком — и это первое за все время их знакомства недовольство эксцентричной английской теткой. Естественно, он (миротворец и конформист) не выпустит злость наружу, сумеет укротить ее, как укрощает все эмоции, идущие вразрез с эмоциями собеседника. А кормилица Фэл — главный собеседник в его жизни, тут сам бог велел прикусить язык.

— Репортеры не бывают бывшими. — Фэл назидательно поднимает указательный палец. — Нюх и хватка остаются с ними навсегда… Хочешь знать, что он сказал?

— Умираю от нетерпения.

— Он сказал, что в тебе есть талант. Своеобычный и не лишенный остроты. Ты, естественно, увлекаешься сомнительными гиперреалистическими подробностями, стараешься вызвать у читателя не всегда оправданный шок, но это — свойственно молодости. И это пройдет.

— Пройдет? Очень жаль, —

помимо воли произносит Габриель и тут же, смутившись, опускает глаза: что ответит ему Фэл?

— Мне бы тоже не хотелось, чтобы это проходило. То, что он называет «гиперреалистическими подробностями», — одна из сильных твоих сторон.

— Есть и другие?

— Конечно. Если будешь продолжать, как начал, то вырастешь в интересного стилиста. И вообще, можешь стать…

— Приличным писателем, — подсказывает Габриель.

— Большим писателем, — поправляет Фэл.

— А… что сказали другие? — Габриель старается не обращать внимания на искусную (искусительную?) лесть.

— Они солидарны.

— С тобой или с репортером?

— Со мной.

Никогда не виденные им друзья Фэл —

дирижер и скульптор, фотограф; когда-то репортер, а ныне обросший жирком газетный обозреватель, —

как ни парадоксально, проходят по разряду близких людей, едва ли не членов семьи. За много лет Габриель привык к ним, он знает о них не меньше, чем знает Фэл. Чем они сами знают о себе. Всему виной теткина скрупулезность в описаниях. При этом она не оценивает своих друзей, не осуждает и не одобряет за те или иные поступки, да и совершают ли они поступки? Принимают ли решения, способные изменить чью-то жизнь, сделать кого-то счастливым, а кого-то — несчастным?

Фэл всегда упускает это из виду.

Никаких комментариев.

Что касается Габриеля, то больше всех ему симпатичен фотограф, спокойный и уравновешенный человек, единственный семьянин из всей компании. Он до сих пор женат первым браком, воспитывает дочь, бывшую когда-то ничем не примечательной толстухой. Впрочем, больше не воспитывает: дочь выросла и похудела, связалась с рэперами, затем — с эко-террористами, затем — всех бросила и уехала в (страшно подумать!) Россию. Работает там волонтером в интернате для детей с задержкой в развитии и не собирается возвращаться домой. Ей нравится страна и (страшно подумать!) люди. Мнение о ней Фэл переменилось в лучшую сторону. «Она вдумчивая и серьезная девочка с большим сердцем, — как-то написала Габриелю тетка, — если бы она не уехала так скоропостижно, мы обязательно стали бы друзьями». Черт знает почему, но Габриель почувствовал укол ревности.

Второе место вот уже три года удерживает репортер. Бородатый желчный тип с коричневыми от постоянного курения пальцами. Курит он всякую дрянь — ту, что покрепче и подешевле. На день рождения Фэл дарит ему блок хороших сигарет, но они заканчиваются со сверхзвуковой скоростью. И несчастная тетка снова вынуждена дышать миазмами, отчего ее визиты к репортеру становятся короче, что «очень и очень жаль, ведь он умница, мастер рассказывать леденящие душу страшилки из жизни ресторанов, каруселей и мест преступления. И самый настоящий энциклопедист».

За репортером, ноздря в ноздрю, следуют скульптор и дирижер. Габриель относится к ним с симпатией, но и с легкими пренебрежением тоже, несмотря на их творческие заслуги и вклад в искусство. Все потому, что дирижер — гомик, а скульптор боится летать самолетами: они вроде как и не совсем мужчины.