36 улиц - Страница 3

За ближайшим к двери столом сидели тощий садист Тран по прозвищу Змеиная Голова и Бычья Шея Буи, склонившись над партией в командирские шахматы[4]. Подняв взгляд, Бычья Шея толкнул Змеиную Голову в плечо, указывая подбородком на Линь.

Бычья Шея, таксист из Сайгона в третьем поколении, теперь был одним из ведущих боевиков группы. Линь никак не могла понять, как к нему относиться. Формально в иерархии группы она занимала более высокое положение, однако ни сам Буи, ни кто-либо другой никак этого не показывал.

Вздохнув, Линь опустила шест с корзинами с фруктами на пол.

Тран ухмыльнулся, Бычья Шея разразился хохотом.

– Ба-ба-ба! – указал он стаканчиком на одежду Линь. – Эй! Молчаливая! Приготовь-ка мне phô!

– Младшая сестра! – подхватил боевик за соседним столом. – Отправляешься на работу в поле?

И еще один:

– Младшая сестра, а мне пончиков, твою мать!

– Đụ má! – посмотрев на перевод их замечаний на сетчатке глаза, ответила Линь.

Мужчины расхохотались. Линь никак не удавалось добиться правильного произношения, даже в словах, которые она употребляла постоянно, вроде «ублюдок». Боевики неизменно находили это умопомрачительно смешным. Красные глаза, блестящая от пота кожа, выбитые зубы. Уродливые, жестокие, грубые, необразованные, преданные, крепкие. Лучше многих. Лучшие, каких только можно найти в этом городе.

Пройдя сквозь дым и оскорбления, Линь толкнула грубую деревянную дверь в противоположном конце помещения. Дверь закрылась за ней, и Линь оперлась на нее. Одна в своем крошечном кабинете, погруженном в полумрак, она закрыла глаза, всего на несколько мгновений. Вздохнув, Линь сорвала с головы шляпу, зашвырнула ее в угол и протиснулась за письменный стол. Не садясь за него, она выдвинула верхний ящик и достала бутылку саке с зеленой этикеткой и белую керамическую кружку. Наполнила кружку, выпила залпом, наполнила снова, снова достала светящуюся пипетку, воспользовалась ею.

Держа кружку в руке, Линь повернулась к окну. Теперь по всему городу зажглись огни, откуда-то издалека доносился треск выстрелов, позади раздавался громкий смех боевиков. Внизу сияла фиолетовым неоном вывеска бара. Линь отпила глоток саке и приняла каплю «ледяной семерки».

Полоска света – приоткрылась вторая дверь ее кабинета.

– Как ты, младшая сестра? – произнес голос по-вьетнамски, тихий, но отнюдь не мягкий.

– Чудесно, дядя, – по-английски ответила Линь.

– «Чудесно», – повторил он, используя английское слово, после чего стал ждать.

Линь снова вздохнула.

– Не надо больше таких заданий.

– Почему? – В голосе прозвучало любопытство.

Линь обернулась.

Бао Нгуен стоял в дверях. Пышные седые волосы, черные усы, внимательные глаза, от которых никогда ничего не укроется. Линь начала было что-то говорить, но затем передумала.

– Захвати бутылку, – сказал Бао и скрылся из вида.

Закрыв дверь, Линь потянулась за саке, но тут дала о себе знать пульсирующая боль в висках.

Боль никуда не уходила, притаившись под туманом лекарств и отупляющим чувством вины. Прикоснувшись к виску, Линь отдернула руку; кончики пальцев были в крови. Она подошла к холодильному устройству – маленькой черной коробке на полу у стены, – достала поднос со льдом и высыпала на пол несколько кубиков. Порывшись на полке, Линь нашла нижнюю рубашку, завернула в нее лед и приложила к виску.

Держа в другой руке кружку с саке, она прошла в соседнюю комнату.

Бао сидел за письменным столом, столешница из фальшдерева потерта и поцарапана, сбоку гибкий экран, прямо перед ним початая бутылка бренди и блюдце с семечками. Одет он был просто. Поношенный пиджак, рубашка с мятым воротничком. Как обычно, ничего такого, что указывало бы на его статус наиболее влиятельного гангстера в Ханое.

Сев напротив Бао, Линь под его пристальным взглядом налила себе в кружку. У Бао была привычка долго разглядывать своего собеседника, прежде чем заговорить. Линь не могла сказать, то ли он обдумывает свои слова, то ли пытается рассмотреть что-то в своем собеседнике. Временами ее тревожил еще один момент, связанный с окружающими Бао слухами: действительно ли его интересовало то, что ему говорили, или же его мысли витали где-то в другом месте, в джунглях.

Отняв рубашку со льдом от виска, Линь зажгла сигарету, закрыла крышку стальной зажигалки и положила ее перед собой на стол. Держа в одной руке лед, в другой кружку с саке и сигарету, она приготовилась слушать.

Криво усмехнувшись, Бао поднял свой маленький красный стаканчик.

– За твое здоровье! – сказал он.

– Chúc sức khỏe, – ответила Линь, и они выпили.

Бао всегда казался спокойным, сдержанным, лишь изредка позволяя себе сухо пошутить. За все те пять лет, что Линь его знала, она лишь однажды видела его в ярости. Хотя тот раз… Ну да ладно.

– Ты сделала дело, – сказал Бао. Это был не вопрос.

– Да.

– Только это и имеет значение.

Ничего не ответив на это, Линь глубоко затянулась сигаретой.

– Линь, сколько тебе лет? – спросил Бао.

Линь вопросительно подняла брови.

– Это имеет какое-то значение?

– Да, – подтвердил Бао, ожидая ответа.

– Двадцать четыре года.

– Гм. Дух твой гораздо старше. Но все равно ты сохраняешь наивность молодости.

– Мать вашу, дядя, я гангстер с девятнадцати лет! У вас.

– Да. Однако в молодости еще можно во что-то верить.

Линь залпом осушила кружку. Наполнив ее снова, она сказала:

– Это все, дядя, что у вас есть: «не будь наивной»? «Ты молодая и не знаешь, о чем говоришь»?

Какое-то мгновение Бао пристально разглядывал ее.

– Ну… да. Со всеми остальными это работает. – Он усмехнулся. – Они почтительно кивают, после чего наливают себе мое бренди.

– Ха! Пейте сами свое долбаное бренди. – Сияние от «ледяной семерки» расползалось по всему организму. Одна капля, как раз достаточно, чтобы тело расслабилось, рассудок сосредоточился, сознание переключилось на нейтральный режим. Бао был единственным помимо ее родных, с кем Линь чувствовала себя уютно, разговаривая по-английски. Возвратившись во Вьетнам почти девять лет назад, она понимала практически все, что говорили ей по-вьетнамски, но все-таки находила полезным перепроверять незнакомые слова на сетчатке глаза, убеждаясь в том, что правильно поняла их смысл.

У нее были свои сильные стороны. Две, по крайней мере. Но способности к языкам в это число не входили. Линь терпеть не могла смех, звучащий всякий раз, когда она ошибалась с интонацией; стесняясь употреблять новые слова, она умолкала. Стремящаяся к совершенству, остро реагирующая на свои ошибки, гордая: порочная троица, когда речь заходила об изучении языка. Поэтому Линь говорила мало. Переходя с английского на вьетнамский, стесняясь использовать оба языка, стесняясь своего непонятного положения.

Своей неразговорчивостью Линь заслужила в банде прозвище Молчаливая. Вначале ее называли Мышкой, но после того, как она сломала колено Весельчаку Трану и ткнула его лицом в сковороду с жарящимися соевыми бобами, ребята… ну, они рассудили, что Мышка не очень ей подходит. Весельчак назвал ее Заморской собакой. Пожалуй, это была последняя членораздельная фраза, которую он произнес. Губы расплавились, нос оказался где-то сбоку – жуткое, невнятно бормочущее зрелище, на которое страшно было смотреть.

Бао сделал вид, будто ничего не заметил: Линь дралась именно так, как он ее научил. Выписавшись из больницы, Весельчак не захотел оставаться в Ханое. Собрал свои вещички и уехал. По слухам, чтобы участвовать в подпольных боях без правил в Дананге.

Линь дралась с ним молча. Выслушала оскорбление, после чего расправилась с обидчиком. Ничего особенного ей для этого не потребовалось: нужно просто быть умнее, крепче и злее всех остальных присутствующих.