36 улиц - Страница 2

Она провела в отключке двадцать минут. Парень по-прежнему был здесь; напряжение стиснуло ей грудь. Запястья окровавлены; должно быть, парень очнулся раньше ее и предпринял последнюю отчаянную попытку бежать.

– Да, вы ей передадите? – снова спросил парень.

Линь молча кивнула. Даже одно это движение далось ей с трудом, отяжеленное ложью. Не будет никакого доверительного общения, не будет встречи за столом на кухне, когда Линь накроет ладонью руку какой-то пожилой женщины, бормоча слова сочувствия. Такие контакты можно будет проследить к Линь. А Линь – ну, у нее не было особого желания быть похищенной бойцами Вьетминя, чтобы ее истязали перед объективом кинокамеры, убили, а затем кадры всего этого передали по открытой волне как пример того, какая судьба ждет предателей.

– Обещаете? – спросил парень.

Линь поджала губы, недовольная его требованием, но все-таки ответила по-вьетнамски:

– Chį hüa. – Незачем заводить парня до прибытия начальства.

– Она живет в Чанкаме. Зеленый дом, третий этаж, – продолжал парень. – Вы знаете этот район?

Линь кивнула. На тридцати шести улицах. Разумеется, она его знала.

– Скажете ей, что я умер как патриот, за нашу родину.

Закурив сигарету, Линь откинулась на спинку дивана. Действие препарата расслабило ее члены, вернуло сосредоточенность. Теперь парень обращался уже не к ней. Он разговаривал с собой, слова формировали героические образы у него в сознании. Эпилог повествования о своей жизни. Линь выпустила облачко дыма. Парню лет двадцать, чуть больше, чуть меньше. Повествование очень короткое.

Дым собрался лужицей под потолком. Грязно-белая облупившаяся краска, вентилятора нет. Узкое оконце, вечерние сумерки, в комнате быстро темнело. Из окна вид на двор, заросший сорняками, узкий прямоугольник между нагроможденными друг на друга жилыми домами, четыре, пять, шесть этажей, в зависимости от того, на какой риск был готов пойти землевладелец. Бывали случаи, когда построенные кое-как квартиры наверху теряли крышу, обстановку, даже жильцов, если ветер был слишком сильный.

Этот дом был прочным. Просто старым, вход в него прятался в одном из переулков Старого Квартала. Запутанные лабиринты коридоров, без каких-либо указателей, скользкий бетон, зеленые пучки, торчащие из трещин, из водостоков.

Линь курила до тех пор, пока в дверь не постучали. Она поднялась на ноги, гибкая, проворная, в руке нож. Удобная черная рукоятка, длинное черное лезвие, два одинаковых ножа на обеих щиколотках, высококачественное оружие китайского спецназа, какими-то неведомыми путями попавшее на уличный базар в Ханое.

– Да? – спросила по-вьетнамски Линь.

Дверь со скрипом неуверенно приоткрылась, втягивая за собой человека. Это был уличный мальчишка, работающий на Линь, грязное лицо, выпученные глаза. Он был слишком беден, чтобы иметь булавку памяти, в комнате было темно, а край бамбуковой шляпы закрывал ему половину лица. И тем не менее Линь схватила мальчишку за волосы и мягко опустила ему голову так, чтобы он смотрел в пол.

– Они здесь, – пробормотал мальчишка.

Убрав лезвие в ножны, Линь достала из кармана пачку юаней. Все утверждали, что это мир без наличных денег. Вопреки многочисленным свидетельствам обратного. Начать с того, граждане не хотели записывать на свой счет проституток, какими бы ни были гарантии анонимности. Черный рынок признавал только наличные.

Линь вручила мальчишке банкноту. Тот жадно ее схватил, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Линь развернула его и выставила за дверь. В последнее время из-за постановки помех нейросвязь в Старом Квартале постоянно пропадала, поэтому Линь пришлось перейти на аналоговые линии и найти уличный коммутатор. Впрочем, так оно и к лучшему: проследить ее будет труднее.

Закрыв за мальчишкой дверь, Линь подошла к молодому герою, проверила наручники, сверкнувшие в лучах заходящего солнца, крепко стягивающие красные от крови запястья. Нужно будет добавить в счет за работу их стоимость.

Парень поднял на нее взгляд. Теперь им полностью завладел страх, прогнав последние остатки праведного гнева.

– Что со мной будет?

Тебя будут истязать. Виртуально, физически, до тех пор, пока ты не перестанешь чувствовать разницу. На протяжении нескольких недель. Тебя сделают предателем. Ты предашь всех, кого любил. Предашь все, что любил. Всех, с кем вместе сражался. Тебя заставят признаться во всех нападениях, в которых ты участвовал и о которых только слышал. А потом тебе всадят пулю. И закопают в джунглях в безымянной могиле.

– Не знаю, – сказала Линь.

Парень молча кивнул. Собирая остатки мужества.

Линь поймала себя на том, что внимательно разглядывает его. Тонкая рубашка, пропотевшая насквозь, угасающее мужество. Абсолютно одинокий. Линь облизнула губы, собираясь что-нибудь сказать, но передумала, услышав громкие шаги тяжелых ботинок на лестнице.

Быстро покинув комнату, Линь Тхи Ву разминулась с мужчинами, потупив взгляд, пряча лицо под краем шляпы. Не желая быть увиденной, но в первую очередь не желая увидеть их и твердую решимость у них в глазах.

Спустившись по лестнице, Линь подобрала бамбуковый шест, повесила на концы корзины с бананами, личи и мангостанами, всем тем, что смогла найти утром на рынке. После чего вышла в погруженный в темноту переулок, в горячий, влажный ночной воздух.

Свободные брюки, традиционная рубаха, коническая шляпа: если не присматриваться, ее можно было принять за молодую разносчицу. А разносчицы не заслуживают того, чтобы к ним присматривались. Линь направилась туда, где были свет и шум. На улицах лихорадочный сумбур, словно за плотным потоком девяти миллионов глиммер-мопедов и одного миллиона машин можно было забыть окружающий мир. Забыть войну. Как только Линь ступила на тротуар, ее ударила жизненная энергия города, ярость оккупации, поражения; этот воинственный, несгибаемый город теперь был сломлен. Теперь ярость выплескивалась в белый шум, накинутый подобно покрывалу на мысли и воспоминания.

В первую очередь на воспоминания. Забыть прошлое, забыть даже настоящее, скрыть его за звуком и движением, за спором по поводу цены товара, за потасовкой из-за мопедов, поставленных слишком близко друг к другу, за поножовщиной из-за исхода футбольного матча.

Целый город, пульсирующий страхом и отрицанием, пот, текущий по его лицу, в удушливом зное, забивающем горло и затуманивающем рассудок.

Удерживая на плечах бамбуковый шест с корзинами, Линь шла, не замечая всего этого. Призрак, неотъемлемая часть города. Обремененная тяжестью ноши, она обходила скользкие зловонные лужицы, в какофонии клаксонов и голосов уличных торговцев.

Сгибаясь под грузом корзин с фруктами, Линь пробиралась в смердящее сердце тридцати шести улиц.

Линь поднялась по узкой кривой лестнице. Затхлый воздух, сырость на камне. Возраст сто лет – сто лет ноги в обуви с мягкой подошвой ходили по этим ступеням вверх и вниз, полируя, проминая их. «Кап-кап-кап» человеческого бытия, точащее камень, делающее его гладким и безразличным.

На четвертом этаже Линь постучала кулаком в стальную дверь. Отступив назад, она задрала голову вверх, позволяя нанокамерам под потолком – и обслуживающим их людям – изучить свое лицо. Одновременно датчики в двери получили пароль доступа от вживленного в ушную раковину импланта. Как только человеческий и технологический компоненты системы безопасности были удовлетворены, дверь со скрипом отворилась.

Линь шагнула в комнату, наполненную табачным дымом, смехом и кислым мужским запахом. Пожалуй, здесь собралась половина людей Бао – человек тридцать сидели на пластиковых стульях высотой по колено, пили, ели, играли в карты и в кости.

Они встретили Линь приветственными криками: «chúc sức khỏe!» Здоровья тебе! отправляя в себя рисовую водку и свежее пиво, раскрасневшиеся, шумные, веселые. Часами непрерывно курящие самокрутки из купленного на черном рынке дешевого табака, день за днем в ожидании очередного задания. Никотин тонкой желтой пленкой покрывал белые занавески, темнел пятнами на потолке. Цементный пол, который каждый день вечером за кормежку подметала сгорбленная древняя старуха, теперь был усыпан шелухой от арахиса и заляпан пролитым пивом.