1812. Обрученные грозой - Страница 6

– Кхм, – громко кашлянула бабушка Ольги – маленькая сухонькая пожилая дама, клевавшая носом в огромном кресле у изразцовой печи. – Знаю я эти ваши «по дороге». Мария ваша небось поиздержалась, вот и тянет вас с собой, чтоб на дармовщину доехать да обустроиться. Распустили вы, моя дорогая, своих родственничков, скажу я вам.

В обществе не было секретом, что баронесса фон Айслихт оплачивает счета Ларионовых и помогает деньгами кузине. Княгиня не раз намекала Докки, что рано или поздно родственники – при их-то способности транжирить деньги! – ее разорят. «Ежели вы останетесь без средств, дорогая, о вас некому будет позаботиться», – не раз повторяла она.

Докки отмалчивалась, в глубине души признавая правоту Думской: родные действительно вовсю пользовались ее безотказностью. Ее бесхарактерность сердила княгиню, которая, несмотря на возраст и кажущуюся хрупкость, обладала сильным и даже суровым характером, прославившись в свете, где имела немалый вес, прямотой и язвительностью, отчего ее побаивались, стараясь лишний раз не попадаться ей на глаза и на язык.

Княгиня была весьма расположена к подруге внучки, обходилась с ней без церемоний, как со своей, и Докки порой думала, как хорошо иметь такую бабушку – своих собственных она и не помнила.

– Зато Докки теперь вволю попутешествует, – сказала Ольга, которая в любой ситуации всегда старалась увидеть хорошие стороны. – Я слышала, Вильна по архитектуре близка к старинным среднеевропейским городам, весьма отличающимся от российских.

– Там город и не разглядишь, – фыркнула Думская. – Вся армия в округе лагерями стоит да на квартирах.

– Тогда Докки сможет воочию полюбоваться русской армией, – подтрунила Ольга. – В Вильне сейчас собрался весь цвет нашего офицерства.

– Это меня более всего и страшит, – пробормотала Докки.

– Помню, помню, – хмыкнула княгиня. – Знаю я вашу нелюбовь к военным и… да, к немцам. Но, дорогая, откуда ж взяться русским в Петербурге? Их теперь тут днем с огнем не сыскать, разве в глухой провинции. При Петре нашем Алексеиче[4] немчура сюда как нахлынула, так теперь, считай, каждый второй ежели не немец, так пруссак. Всякие там Гринберги да Гроссбухи…

Княгиня тоненько захихикала и приложилась к рюмке со смородиновой наливкой, графинчик с которой непременно находился у нее под рукой.

– И все военные, куда ни кинь взгляд, – продолжила она. – В нашей России-матушке, созданной по образу и подобию войска на марше, все служат, рапортуют и носят мундиры, и некуда деться от их армейских привычек.

Она задумалась и мечтательно протянула:

– Хотя… Должна признаться, я всегда была неравнодушна к военной форме. Мундир придает особый, бравый и статный вид любому, даже самому неказистому мужчине. А уж когда на коне, да с саблей наперевес…

Она вздохнула, Докки с Ольгой с улыбкой переглянулись. В свете о княгине до сих пор ходили легенды, поскольку при дворе императрицы Екатерины Алексеевны[5] она вела весьма оживленный образ жизни, и ее имя связывали с некоторыми известными в то время вельможами. Думская несколько раз была замужем, и даже сейчас у нее под рукой имелось несколько поклонников, всегда готовых ей услужить.

– У меня, напротив, вид военного мундира вызывает отвращение, – призналась Докки.

– Потому вы все гоняете этого… как его… Ламброда… – Думская подлила себе наливки.

– Ламбурга, – поправила ее Ольга. – Но он состоит на статской службе.

– Статские тоже носят мундир, да и все бывшие военные, – отмахнулась княгиня. – После отставки из армии идут служить во все эти департаменты да министерства.

– Ламбург в армии, кажется, не служил, – Ольга вопросительно посмотрела на Докки.

– Не служил, – кивнула Докки.

– Потому и такой занудный, – сделала вывод Думская и, посмеиваясь, сказала:

– Он мужчина, конечно, большой и шумный, но способен взволновать женщину, лишь напугав ее раскатами своего голоса. А ежели сердечко ее и забьется при его виде, так только от ужаса при мысли, что ей придется терпеть его докучливое присутствие и выслушивать его пустые разглагольствования.

– Зато не военный, – рассмеявшись, сказала Докки.

Ламбург казался человеком добрым и бесхитростным, но его бестолковость вкупе с беспардонностью, угодливость и трусливость были не теми качествами, которые могли привлечь к нему неглупую женщину, каковой себя считала Докки. Она никогда не поощряла его ухаживаний и уже не знала, как от него отделаться, поскольку Вольдемар не понимал ее намеков и не замечал ее проскальзывающей неприязни, которую она, будучи светской дамой, не смела слишком явно демонстрировать.

Ольга и ее бабушка также еле выдерживали компанию Ламбурга, но если подруга не считала возможным что-либо говорить по его поводу, то княгиня никогда не упускала случая пройтись насчет Вольдемара.

– Вот вбили себе в голову всякий вздор! – тем временем говорила Думская. – Где это вы в наше время найдете не военных да еще и не в мундире?! Разве смените светский круг на какой другой, где военные встречаются реже. Но почему-то мне не кажется, что общение с купцами и мещанами доставит вам особенное удовольствие.

Докки лишь повела плечами, сознавая, что перебарщивает в своем нерасположении к немцам и военным, она тем не менее даже не пыталась перебороть в себе стойкую неприязнь к тем и другим после своего замужества. Она делала исключение только для своего поверенного немца Букманна, которого слишком ценила и уважала, чтобы позволить в его случае взять верх над собственным предубеждением.

– Раз уж вас Маришка вытянула в Вильну, то используйте возможность и познакомьтесь там с достойными мужчинами. Вдруг кто по сердцу придется? Ваше вдовство, – княгиня окинула сердитым взглядом внучку и ее подругу, – вовсе не повод вести жизнь старых дев. Каждой женщине, независимо от ее возраста и жизненного опыта, нужно мужское внимание, вот что я вам скажу, мои дорогие. О, господи! – она досадливо крякнула. – Молодые, девчонки совсем, а записали себя в монашки! В любви есть свое удовольствие, которое вы никогда не получите ни от своих книг, ни от подружек, ни от…

– Бабушка! – покраснев, воскликнула Ольга, которая, как и Докки, проводила годы своего вдовства в одиночестве, и, желая сменить тему разговора, обратилась к подруге:

– Катрин Кедрина сейчас тоже находится в Вильне.

Катрин была их давней хорошей приятельницей. В конце зимы бригаду, в которой служил ее муж, генерал-майор Григорий Кедрин, перевели в Литву, и Катрин поехала к нему, оставив детей в Петербурге.

– С удовольствием увижусь с ней, – кивнула Докки. – Хотя я не намерена там задерживаться…

– И зря, – вновь напомнила о себе княгиня. – Я вон и Ольгу пыталась туда отправить, не хочет ни в какую. Может, с Докки поедешь? – обратилась она к внучке. – Все веселее, чем здесь с бабкой куковать – молодежь вон вся в Вильне гуляет.

Ольга отрицательно покачала головой:

– Докки пробудет в Вильне лишь несколько дней, бабушка. К нам же в мае приезжает ваша сестра…

– Нелегкая ее несет, – проворчала Думская. – А ведь в Вильне такое общество!

Она причмокнула, оживилась и стала загибать пальцы.

– Князь Вольский – камергер. Пожалуй, для вас староват, но хорош был лет тридцать назад. И этот, как бишь его… Санеев. Генерал, с лентой. Впрочем, у него жена да и возраст уже… кхм…

Княгиня бодро перечислила с десяток-другой известных и малоизвестных фамилий, припоминая чин и семейное положение каждого, и настоятельно порекомендовала Докки обратить внимание на холостых офицеров. Некоторых из них баронесса встречала в петербургском обществе и водила с ними шапочное знакомство, о других только слышала, что вызвало немалое удивление Думской.

– Дорогая, неужели вы не знакомы с Фирсовым, Ядринцевым?! – недоуменно вопрошала она. – И с Алексеевым-младшим?!

Докки только качала головой.