Знак зодиака - Страница 41

Осколок Тьмы большую часть времени проводил в Старой Лавочке или в окрестных лесах, но по вечерам приходил к ним, в вымокшем плаще, с застрявшими в волосах листьями и ветками и с трагичным видом. Первое время обращенный пытался тоже набиться к Тмилле в помощники, но из этого ничего не вышло, потому что он не мог ни разговаривать с посетителями – вообще-то, вернее сказать, это они не очень-то могли разговаривать с ним – ни договариваться с живой рекой. Обращенный скучал и – это было видно – бесконечно думал про свое прошлое и про то, что пора бы уже его вспомнить, и оттого с каждым днем становился все более и более нервным. Тогда Нэи дала ему тщательно хранимую книгу, "Правду знакомой лжи", и оказалось, что Осколок Тьмы с горем пополам может читать высокий алфавит, на котором сборник легенд был написан. Поскольку обращенный понимал написанное через слово, чтение затянулось надолго, и ему, казалось, немного полегчало. Физерд поначалу исчез, но ненадолго. Чем ближе был конец подзвездия, тем короче становились промежутки времени, на которые он покидал земляную деревню, и тем чаще он наведывался в Лавочку. Скоро стало понятно, что к Маяку он отправится с ними, и никто не возразил по этому поводу. Нэи это путешествие по-прежнему казалось нереалистичным, но Тмилла говорила, что это путь в поисках ее учительницы, и в таком свете все виделось куда более правдоподобным. Тем более, им по-прежнему некуда было идти.

Физерд по ее просьбе наведывался в их водяную деревню, но отыскал там только горстку местных жителей – большинство ушло искать лучшей доли в крупные города. Селлу там никто не видел с самого пожара. Нэи опасалась, что он врет и еще больше боялась, что они с Селлой просто разминулись около деревни. Но это, в конце концов, было почти целое подзвездие назад, и неизвестно, где она теперь. Нэи все меньше сомневалась в том, что согласится путешествовать вместе с Тмиллой.

Осень наползала на лес, как огромная тень, заставляя темнеть деревья, воду и дни: ночи становились все длиннее и холоднее, а дни все быстротечней и прозрачней. Зеленые листья в волосах Осколка Тьмы и на подошвах ботинок Физерда сменились красными листьями. Последний иногда тоже оставался ночевать в Старой Лавочке, и тогда оба юноши приходили жаловаться. Жаловались, как правило, Нэи, потому что Тмилла подобные попытки безжалостно отсекала, а от Аскеля невозможно было дождаться сочувствия.

– Это нечто ужасающее, – говорил Физерд, округляя серые глаза. – Ты просто не видела это место. Самое нормальное, что там есть – паутина. Я однажды положил руку на стул, а он превратился в дерево. И убежал, убежал, понимаешь? И этот… парень с длинным именем. С ним вообще ни о чем не поговоришь! А карты я ведьме отдал!

Нэи поначалу смеялась над убегающим стулом и над паутиной, как самым нормальным предметом интерьера, и юноше, кажется, это льстило. Во всяком случае, он сразу надувался, пыжился, как весенний голубь, и принимался расписывать сомнительные достоинства Старой Лавочки с еще большими подробностями. Вскоре Нэи надоели эти рассказы, но она не подавала вида: разве не сходил Физерд по ее просьбе в водяную деревню? Что ей стоит просто выслушать его?

– Это мучительно, – бурчал Осколок Тьмы, зарываясь носом в воротник плаща. – Этот парень приходит и разгоняет всю мебель! Я целые ночи потом ее собираю по лесу. И еще он разговаривает на такие странные темы…

На какие-такие темы разговаривает Физерд, Нэи никогда не уточняла, потому что обращенный заметно смущался, и ей нравилось его смущение, поскольку вид у него становился при этом очень "человеческий". Будь он человеком, он бы, наверное, краснел.

Незаметно Нэи старалась приглядывать за Тмиллой, и с каждым днем ей становилось все труднее верить в то, что та действительно ведьма – она ведь совсем не делала ничего магического, ничего, что могло бы быть связано с живой рекой и ничего, что можно ожидать от ведьм. Она продавала снадобья тем, кто приходил покупать их, давала советы тем, кто хотел получить совет, и слушала тех, кто хотел просто что-то рассказать ей. И Нэи ни разу не видела, чтобы Тмилла отказывала в совете или помощи тем, кто приходил после семи, хотя всегда ворчала по этому поводу.

Прошло чуть больше дюжины дней, когда Тмилла сказала, что в деревню со дня на день прибудут маги, а это значит – им пора уходить. Был вечер, и они сидели в дальней комнате ее Лавочки втроем.

– Ну, вот, а мне здесь так нравилось, – с сожалением сказал Аскель. – Я уже почти все твои травы выучил. И люди такие хорошие…

– Только по той причине, что они не знают твой знак зодиака, – напомнила ему ведьма.

– Это правда, – вздохнула Нэи. – Мне тоже здесь нравится, но мы не можем остаться тут надолго.

– Почему-то все, что нам нравится, никогда нельзя оставить надолго, – сказал вдруг мальчик, отворачиваясь. – Ты так не думаешь?

Девушка открыла было рот, чтоб ответить, но не нашла нужных слов.

– Надо сказать Осколку Тьмы, – продолжил мальчик, чуть менее грустным голосом. – Как думаешь, ему здесь тоже понравилось? И Физерду – хотя он-то точно будет рад, что мы отсюда уходим.

– Вот сейчас и пойдем, – сказала ведьма. – Мне как раз нужно забрать из Старой Лавочки кое-какие пожитки.

По правде сказать, Старая Лавочка вовсе не была Лавочкой. Нэи не могла понять, кто придумал ее так называть. Это был довольно большой, по представлениям девушки, двухэтажный, очень старый, грубо сколоченный дом. Если про Лавочку Тмиллы еще можно было сказать, что она находится на отшибе деревни, то этот дом без сомнения располагался там, где деревни толком уже не было, у самого склона, с которого в низину спускался, постепенно мельчая и редея, лес. Старая Лавочка за долгие годы почти стала его частью. Дерево потемнело и обросло лишайником и трутовиками, крыша была завалена ворохом сухих листьев, а под ней обрели дом лесные птицы. В трубе вечно гудело невидимое гнездо шершней. Иногда туда залетали заблудшие духи Иного мира, и тогда трубу немного потрясывало от шершневого возмущения.

Перед входом в лавочку располагалось просторное крыльцо с заброшенным, потрескавшимся креслом-качалкой, похожим на призрак старости. Кресло и терраса были засыпаны листьями, как и крыша; старые, прошлогодние – лежали слипшимся бурым слоем, и красные листья новой осени горели на этом скучном покрывале маленькими кострами.

Прямо на листьях, постелив, правда, свой многострадальный плащ, на спине лежал Осколок Тьмы, держа над собой в руках "Правду знакомой лжи". Когда Тмилла взошла по ступеням и прошла внутрь Старой Лавочки, он не шелохнулся, хотя истеричный скрип не привыкших к какой-либо нагрузке ступеней призывал зажимать уши и кривиться любого, кто его слышал.

– Мир дому твоему, – весело сказал ему Аскель, присаживаясь рядом на корточки. – Мы скоро уходим. Нэи согласилась. В деревню того гляди придут маги – совсем как в тот раз – и поэтому надо бежать.

– Сейчас? – Осколок Тьмы на миг отвлекся от книги.

Нэи подошла к ним, шурша листьями, и села рядом с братом.

– Нет, нет, – замотал головой мальчик. – Через пару дней. Да и про магов это, может, и слухи. Но все равно пора уходить, хотя и грустно, потому что мне здесь нравилось. А тебе?

– Здесь неплохо, – сказал обращенный после небольшой паузы.

Было видно, что он не собирался отвечать, но ясный любопытный взгляд Аскеля, прямо-таки выдавливающий из собеседника ответ, невозможно игнорировать хоть сколько-то долго.

– Интересно? – спросила Нэи, указывая на книгу.

– Ну… – начал было обращенный, но Аскель его прервал.

– Ты не видел Физерда?

– Он, вроде бы, в доме, – неуверенно проговорил Осколок Тьмы. – Или нет?

– Я его найду!

И он унесся в Лавочку, подняв вихрь листьев, похожий на один стремительный порыв ветра.

– Пойдем тоже, – сказала Нэи обращенному.

– Нет, я лучше останусь здесь, – он нахмурился недовольно.

– Нужно обсудить путешествие, – заметила девушка, однако не стремясь настаивать.