Социологический ежегодник 2015-2016 - Страница 19

Именно так охарактеризовал современный контекст развития обществознания и гуманитарных наук профессор социологии Лондонской школы экономики и политических наук Николас Роуз. В своем выступлении на международной конференции «Знание, культура и социальные изменения» (Сидней, 2011) Роуз подчеркнул, что существующие в современной биологии стили мышления (воплощенные в нейроисследованиях и геномике, техниках клонирования живых организмов, репродуктивной медицине и трансплантационной хирургии) открывают совершенно новые перспективы для диалога между науками о человеке и обществе, с одной стороны, и науками о жизни – с другой [Rose, 2013, p. 5]. Некоторые аспекты этого диалога, а именно споры вокруг интерпретаций морали в рамках парадигмы морального мозга (moral brain), нашли отражение в настоящем обзоре. Материалы обзора дают представление о содержательном и методологическом тренде двух последних десятилетий в западном обществознании и психологии, известном как «поворот к головному мозгу». Существенной составляющей этого эпистемологического процесса выступают нейроисследования морали, базирующиеся на нейронных моделях морального сознания. Характерной чертой, объединяющей широкий спектр исследований феномена морали в этом ключе, служит идентификация некой биологической субстанции как наглядного источника материальных воздействий на мозг – и мораль. В концептуальном смысле современная биология мозга не наследует ни френологии, ни теории локализации, ни дискуссиям о нравственности как производной от тех или иных структур головного мозга. Наука наших дней рассматривает феномен мозга как высоко динамичную нецентрализованную сеть взаимосвязанных функциональных участков (модулей), которые взаимодействуют как сложно организованная структура паттернов нейроактивности, продуцирующих (помимо прочего) моральные акты. Нейроисследователи морали делают мозг основной единицей анализа, имея в виду гораздо более тесные связи между природным и моральным, чем когда-либо прежде в истории науки; более того, вразрез с традицией XIX столетия эти связи сегодня по преимуществу трактуются в терминах имплицитного («церебрального») детерминизма. В любом случае мозг квалифицируется как достаточное условие морали, невзирая на признание существенной роли в ее генезисе социокультурных факторов.

Нейронные модели морального сознания (приверженцами которых сегодня являются не только биологи и психологи, но и социологи, представители социальной психологии, теоретики моральной философии и пр.) сопрягают его функционирование как источника моральных суждений и нравственно окрашенных действий с атрибутами головного мозга. Последний понимается в качестве надличностной, доступной для эмпирического анализа совокупности нейронных модулей. В итоге функционирование мозга в определенных его формах практически отождествляется с осуществлением моральных актов «церебральным субъектом», так что феномен морали утрачивает не только свою самодостаточность, но и социокультурную специфику и превращается в церебральную модульную структуру. Критический анализ этой позиции применительно к задачам социологии знания содержится в статье Феликса Ширманна, сотрудника группы истории и теории психологии Университета Гронингена, Нидерланды [Shirmann, 2013 b].

Размышляя о плюсах и минусах изучения морали в терминах биологии мозга, Ширманн не оспаривает очевидный факт участия мозга в продуцировании сознания и поступков человека (в том числе и морального свойства); его цель – доказать, что нейроаналитики морали, убежденные в том, что они изучают, измеряют и сканируют ее материальный базис, т.е. мозг, на самом деле имеют дело с комплексом представлений о нем, что существенно подрывает обоснованность и реалистичность заявленного ими исследовательского проекта. Уязвимым местом нейробиологических моделей морали голландский психолог считает тот факт, что собственно мозг как предмет анализа (равно как и его теоретические модели) не являлся фиксированной единицей на протяжении развития науки: если древние египтяне игнорировали феномен мозга, то нейроаналитики XX в. его фетишизируют. Разумеется, историческая трансформация затрагивает не материальный субстрат мозга (в его биологическом, физиологическом или ином естественнонаучном измерении), т.е. не совокупность нейронов и прочих его составляющих, а саму идею мозга, или специфический набор представлений, теорий и допущений, которые продуцируют и используют исследователи. Предмет, которым сегодня заняты адепты нейронауки, – это идея головного мозга, доминирующая здесь и сейчас, его конкретно-ситуативная теоретическая модель, которой суждено претерпеть неизбежные изменения в ходе истории науки и общества. Ширманн намерен показать, как корпус современных представлений о человеческом мозге задает направление концептуальному осмыслению морали в качестве церебрального явления, т.е. формированию «идиосинкразической дефиниции моральных явлений в терминах явлений мозговых» [Shirmann, 2013 b, p. 290]. С этой целью он реконструирует историю взаимоотношений моделей мозга и концепций морали на протяжении XIX–ХХ столетий и выявляет подоплеку нынешних нейротрактовок морального как следствия особой методологической триады: локализация – перевод – определение.

Выводя мораль за пределы индивидуального опыта социальных отношений и культурных традиций, адепты нейронауки обращаются к экспериментальному изучению мозга в качестве моральной территории. Аргументом в пользу такого выбора служит суждение о том, что «природа не ошибается», следовательно, мозг как принадлежащий сфере природного и потому не-субъективный и вне-человечный агент выступает беспристрастным моральным арбитром. Другой довод сторонников новой теории морали сводится к тому, что сфера моральных суждений и поступков, перемещенная в область природного, впервые обретает под ногами твердую почву: индивиды, группы и культуры изменчивы и ненадежны, тогда как биологическая укорененность мозга является гарантией его достоверности. Эти теоретические допущения, положенные в основу понимания морали как проблемы биологии мозга, дополняются практическими процедурами их операционализации и интерпретации, позволяющими конвертировать нравственные дилеммы в нейропроцессы биологической и психофизиологической природы. В качестве примера автор приводит выдержки из работы Л. Танкреди, где моральный статус и нравственное содержание семи смертных грехов трактуются как принадлежащие сфере биологического, физиологического и церебрального [Tancredy, 2005]. В частности, речь идет о том, что индивид не располагает свободной волей для предотвращения любого из грехов, так как эти грехи в той или иной степени предопределены биологическими факторами. Например, обжорство, которое в обществе клеймят как ожирение (тучность) вследствие невоздержанности в еде, на самом деле обусловлено генетически заданным типом обмена веществ, а также специфическими функциями конкретного отдела головного мозга, сигнализирующего о чувстве голода или насыщения. Путем серии «мягких метаморфоз», превращающих обжорство (моральная оценка) в ожирение (физиологическая данность) и сопрягающих ожирение с метаболизмом и генетической предрасположенностью, которая зафиксирована в нарушении нормальных функций коры головного мозга, Танкреди создает иллюзию научно обоснованной связи между нравственной категорией обжорства и областью церебральных процессов, замечает Ширманн.

Эта иллюзия достигается, во-первых, путем «пространственного» перемещения обжорства из сферы вербального и социального в область природного и физического: обжорство локализуется в коре головного мозга. Тем самым дескриптивный термин, имеющий нормативные коннотации, которые укоренены в культуре и религии западного общества, привязывается к церебральным процессам (функционирование нервных клеток). Во-вторых, происходит редескрипция обжорства на языке биологии (метаболизм), вследствие чего данный феномен приобретает физиологическое измерение (ожирение, тучность) и классифицируется как элемент нейронаучной языковой игры. В-третьих, понятие обжорства подвергается процедуре смыслового урезывания (обеднения его морального смысла) – с тем чтобы сделать его пригодным для экспериментальных манипуляций. В ходе переопределения некоторые проявления обжорства приобретают сходство с теми или иными характеристиками мозговых процессов (например, лабораторное изучение фактора присутствия пищи и вызванных им физиологических реакций); непомерное употребление пищи как морально окрашенное явление дробится на поведенческие и физиологические единицы, которые можно измерить и обозначить в качестве «нейронаучных индикаторов одного из смертных грехов» [Shirmann, 2013 b, p. 292]. В результате всех этих манипуляций социокультурные аспекты обжорства – невоздержанность, попустительство, приверженность роскоши, необузданность желаний, эгоцентризм – испаряются, так что остается чисто физиологический акт переедания, чреватый физиологическими же явлениями в виде ожирения и тучности.