Все писатели попадают в ад

...А потом настало время проститься со всем и, может быть, таким образом расплатиться за все.

Предчувствуя свой конец, Бут вспоминал прошлое и думал, что ему грех жаловаться, хотя, конечно, перед смертью не надышишься. Он умирал, вкусив счастья, обласканный судьбой и поклонниками. Его критики были вменяемы, многие из них числились близкими приятелями. Он повидал свет, вдоволь потешил тщеславие, любил красивых женщин, и те отвечали ему взаимностью, имел двух прекрасных дочерей и трех внуков. Жена прощала ему многое - может быть, слишком многое - оставаясь при этом истинным украшением семейного фасада. Впрочем, и в святая святых все было очень славно: взаимное уважение, общие интересы, а раньше - полноценный гармоничный секс. Бут был многократным лауреатом чего-то там и членом различных клубов, союзов, жюри и организаций. Он до последнего часа не мог жаловаться на недостаток внимания, его уважали, с ним считались, к его мнению прислушивались. К тому же его миновали старческий маразм и долгие тяжелые болезни, доставляющие близким столько хлопот. Нет, на склоне лет он не стал им обузой. Бут сохранил, что называется, искру таланта до конца своих дней.

По всему выходило: счастливчик. Но почему-то счастливчиком он себя не чувствовал. Наоборот, он чувствовал себя глубоко несчастным.

Все радикально изменилось за несколько часов. То, что прежде казалось важным, сделалось смехотворным, зато кое-какие > приобрели огромное значение. Они занимали воображение Бута и причиняли настоящую, теперь уже неизлечимую боль, поскольку не осталось времени, чтобы их исправить. В тени смерти сверкали только неподдельные камни.

По непонятной ему самому причине Бут отчетливо вспомнил, казалось бы, ничем не примечательные эпизоды своей жизни: первую студенческую попойку; калеку, которому дал деньги лет двадцать назад; ночь на берегу моря с незнакомкой; запах цветущих садов одним апрельским вечером; тополя, посеребренные луной... Острое сожаление о возможностях, утраченных безвозвратно, постепенно вытесняло все чувства, воспоминания и ощущения. И при любом раскладе в этом списке не было места книгам - ни чужим, ни собственным.

* * *

Агония оказалась непродолжительной и тихой. Бут умирал в своем особняке и был избавлен от созерцания больничных потолков и ненужной утомительной суеты персонала. Лежа на кровати в спальне, он видел, как за окном плещется зеленое знамя листвы - это был каштан, посаженный его руками. В бездонном голубом небе скользил серебристый крестик самолета словно улетающий символ веры, в которой Бут не нуждался и которую так и не обрел.

Потом его взгляд потускнел. Наползали сумерки, все заволакивала мутная пелена, пошел снегопад из пепла... Милые плачущие девочки - искренне любящие дочери, плоть от плоти - держали его за холодеющие морщинистые руки, но не могли согреть...

В тишине, подчеркнутой прежде лишь приглушенным щебетом птиц, вдруг отчетливо раздался грохот барабанов: какой-то далекий, неистовый, первозданный ритм, обещавший