Добрые люди и злой пес

В тот день в Монферье пришел незнакомый человек. Он шел один, без спутников, не имея при себе даже посоха. Покачивал руками, будто норовя ухватиться за воздух. Очевидно, он уже плохо соображал – по крайней мере, так показалось Мартоне, которая первой завидела его на краю деревни.

Мартона остановилась, придерживая фартук зубами – рвала траву для кроликов и набрала уже полный подол. Прищурившись, разглядывала путника без страха и без особенного интереса. Дала ему подойти поближе; сама не двинулась с места.

Он ковылял, глядя перед собой мутными, невидящими глазами. Казалось, Мартоны он не замечает. Переставлял ноги – больше ничего. Когда женщина окликнула его, остановился – будто разбуженный.

"Вот тут-то я и разглядела его как следует, – рассказывала потом эта добрая женщина своему мужу Пейре. Жалостливо сморщила лицо, потрясла головой. – Исхудал, как щепка. Болен – это понятно. В углу рта кровь запеклась. Скулы торчат, губы – будто суровой ниткой обметаны, такие сухие. Волосья серые, не поймешь – от пыли или седые… Лысина на макушке. А глазищи светлые, будто водица, и – на пол-лица… Я ему: да куда же ты идешь, добрый человек? А он…"

…А он остановился, руку перед лицом поднял – будто защищаясь (да кто же его, такого, посмеет ударить!) Рука – почти прозрачная, тонкая, сквозь пальцы свет сочится. И молвил в ответ еле слышно:

– Это Монферье?

Мартона сквозь фартук промычала невнятно, что да, Монферье это, а если доброму человеку угодно, то проводит она его в дом своего мужа. И если соблаговолит он, то разделит с ним хлеб. Ибо догадалась почти сразу, что перед нею – один из совершенных, которые ходили тогда, таясь, по дорогам Лангедока, ибо псы графа Симона повсюду вылавливали их и предавали лютой смерти.

Незнакомец поблагодарил и побрел за Мартоной следом, смирный, как раб или ребенок.

У него были сбиты в кровь босые ноги. Как он вообще сумел добраться до Монферье по здешним каменистым дорогам? Это босой-то, едва одетый (не считать же за нормальную одежду ту рваную рогожку, в которую он был облачен). Через плечо у него висела холщовая сумка, где Мартона – после того, как чужак со слабым стоном повалился на солому – обнаружила твердый, как камень, сухарь черного хлеба, обрывок старого пергамента, густо исписанный, и почему-то золотой перстень с печаткой. Больше там ничего не было.

Мартона сходила к кроликам, засыпала им свежей травы и, освободившись от ноши и заботы, вернулась в дом, к незнакомцу.

В раздумье поглядела на нежданного гостя. Тот уже спал, запрокинув голову и тяжко всхлипывая во сне.

Не смея дотронуться до совершенного рукою, дабы не осквернился он, пусть невольно, прикосновением к женщине, Мартона подтолкнула его в бок лопатой, чтобы он ловчее устроился. Незнакомец повернулся на бок, не просыпаясь.

А тут и Пейре вернулся с поля. Усталый, руки от работы черные. Мартона ему суетливым шепотом объяснила: так, мол, и так – странник… Глянул Пейре на незнакомца (тот даже не пробудился), тоже вслед за Мартоной головой